NN's ЖЖ

Паанаярви 2009

2009-08-12T09:18:57Z

Вопрос о том, куда ехать этим летом, решался долго и довольно вяло: мы понимали, что в нужный момент все равно сорвемся и поедем куда-то на Север. Но если учесть, что после переезда чуть ли не каждый июньский вечер мы проводили у окна (трехстворчатого, смотрит на север), наблюдая закаты и повторяя: «Карелия…»; что мне прислали на рецензию неплохую книжку, действие которой разворачивается в районе Медвежьегорска; что Катя по смешной цене купила очередной двухкилометровый атлас, и на этот раз – «Республика Карелия»… В общем, выбор был невелик – ну, относительно, сама Карелия дает много возможностей выбирать.

Катя хотела более цивильного отдыха, а потому в середине июля, когда с графиком отпусков всё окончательно утряслось, решила узнать насчёт путевок в «Марциальные воды». Результат ожидаемый, тем более что мы хотели пробыть там неделю, а минимальный срок в этом санатории – 12 дней. Позвонив ещё в санаторий «Кивач» и узнав про уникальные программы очищения организма стоимостью от 45 ты. ры., Катя выбрала название, которое обещало куда более скромные траты: туристический приют. В нашем списке телефонов был один такой вариант: турприюты национального парка «Паанаярви». Туда и позвонила.

Нам повезло: буквально перед нами кто-то снял свою заявку (а заявки принимают с марта), и с 24 по 31 июля мы могли приехать в приют «Комарово». Цены божеские, 580 в сутки с носа, условия, правда, не совсем цивильные – избушка, готовка на костре, продукты с собой, баня – но для нас вполне подходящие. Быстренько согласившись оставить заявку, мы полезли-таки в атлас. И обрадовались.

Когда в 2007 мы ездили до Кеми и потом на Соловки, нам там показалось холодно. Не всё время, но бОльшую часть. Национальный парк «Паанаярви» находится севернее Кеми на несколько сотен километров, практически у Полярного круга. Советы брать с собой тёплые вещи, многократно повторённые по телефону, приобрели значительно больший вес. Но мы решили не пугаться – уж Север, так Север.

Следующий удар нанес транспорт. На карте мы отчетливо видели железнодорожную ветку из поселка Лоухи, куда должен был приехать наш поезд, до Пяозёрского, где находится визит-центр парка, а вот дальше из Пяозёрского до парка дороги не было совсем. Работница парка удивилась, узнав, что мы собираемся туда без машины, и сказала, что доставка машиной парка от Лоухи до места стоила бы почти семь тысяч, но свободных машин всё равно нет. До Пяозёрского поездов нет, ходит маршрутка за 350 р., от Пяозёрского до парка местные водители берутся подвезти за 3 ты. ры. Получалось, что дорога стоила бы около 3 тысяч на поезд до Лоухи (1600 км.) и около 4 от Лоухи до парка (200 км). Возможность податься потом ещё куда-либо практически испарялась (а мысли такие были), но мы решили всё же ехать. С небольшим добавлением: Катина сестра Маша тоже решила совершить первый за последние 4 года выезд и навестить любезный и её сердцу Север.

В общем, решения были приняты, вещи собраны, маршрут в основном ясен, программа тоже: в парке мы смотрим озеро Паанаярви, водопад Киваккакоски, по возможности гору Киваккатунтури (это подготовленные маршруты, просто так бродить по парку не рекомендуется); остальное время собираем грибы, ягоды, рыбачим. Последний пункт для нас нетипичен, но Катя загорелась возможностью поймать кумжу (это такая морская форель, которая много времени проводит в реке Оланге и озере Паанаярви), так что мы купили спиннинг, набор блёсен, взяли ещё удочку с кукурузой и преисполнились надежд.

Рассказывать о житье в парке по дням я, пожалуй, не буду – «событий» там не так много, а важнее общее впечатление, оставшееся после всего. Лучше расскажу про самое запомнившееся. Итак.

Дорога

Наш расчёт на маршрутку сразу был подорван местными водилами: мол, туристов не берёт, да ещё и пропала в последние три дня – ремонтируется. Они были готовы довезти нас за 6 ты. ры. Местное население в целом подтвердило рассказы водителей, но сразу сдаваться не советовало – вдруг повезёт, и машина приедет, и возьмёт нас… Ждать надо было часов 5-7 (мы прибыли на станцию в 5 утра, маршрутка могла появиться то ли в 10, то ли в 12). Учитывая прекрасную погоду (второй за месяц солнечный день), мы решили соглашаться на условия таксистов, но всё же выторговали скидку в 500 руб. Потом она нам пригодилась. Загрузившись в «буханку», мы поехали в Пяозёрский.

Не то что дороги совсем нет; но мы ехали эти 120 км два часа, и водителя особо не торопили. Как он рассказывал, ездить можно, если финны перед этим проедут, прицепив к своему грузовику колесо от «КРАЗа». А так… Что же касается дороги из Пяозёрского до парка, то эти 70-80 км мы ехали ещё три часа – может, водитель и слишком осторожничал, но мы не жаловались. Попутно он рассказывал, что эту дорогу, построенную по программе «Тасис» в 90-е, считают ещё неплохой – на старой были и Смерть-гора, и Чёртов поворот…

Жить в парке без машины вполне можно, хотя дальние маршруты малореальны: на Кивакку мы взобрались лишь в день отъезда, договорившись с тем же водителем, что он нас подождёт (тут и пригодились отыгранные в первый день 500 ры – ждать ему пришлось три часа). Иначе никак – от нашего приюта до начала маршрута было километров 20, еще 6 км – сам маршрут в одну сторону… Впрочем, до Киваккакоски от «Комарово» было не так уж далеко, а на озеро нас подбросил наш водитель в первый же день – мы решили (и правильно) не терять погоду. Обратно мы уж сами, пешком… В общем, можно там без машины, опять же моцион.

Люди

Людей там нам было практически не видно. Это особенность поселения в избушках «Олений бор», «Комарово» (обе – на лесном озере Питкяярви»), «Русалка» - они вдалеке от основной дороги и реки, где в основном тусуются рыбаки. Мы в основном ходили к реке вечерами, так что людей видели мало, и это было хорошо. Хотя народ там тихий, мирный, вежливый; но всё же, всё же.

Впрочем, последний наш забег на Кивакку показал, что всё может быть не так – поскольку это был четвёртый солнечный день за месяц (нам повезло: мы застали два солнечных дня в начале нашей недели и два в конце), туда ринулись туристы: перед нами прошла и уже возвращалась группа из 5 англоговорящих (на меня, небритого и в зелёных штанах, они посматривали с опаской, но здоровались), а на нашем обратном пути мы встретили уже больше 10 человек, в том числе даму в новеньких голубых кроссовках, боязливо спросившую, пройдет ли она без сапог; я злорадно сказал, что пройдёт, но испачкается.

В общем, с людьми проблем не возникало.

Дальше надо бы рассказывать уже с фотографиями, но я пока ограничусь одной – её кто-то на «Яндекс.фотках» пролинковал, так что народ толпой валит; ну и вы посмотрите, если угодно.

Посмотреть на Яндекс.Фотках

n__n @ 2009-07-06T10:59:00

2009-07-06T07:00:56Z

Озон жжот:
Гори, гори, моя звезда
(2005)
В ваших руках - 100-граммовый слиток благородной поэзии, содержащий в себе лучшие романсы России. Пусть их светлая сердечность и искренность, задушевность и трепетность, чистота и лиричность утолят вашу печаль и удвоят вашу радость.

Цена
39 руб
Вес: 502 гр.

из дневника наблюдений за ноосферой

2008-10-08T10:46:56Z

Есть люди, которые представляются на бумаге "Юлия Недвижимость" и "певец уникальным голосом".

А меня последний раз били в школе, классе в 8. Что я делаю не так?

Тула: фигуры и фоны

2008-09-30T15:58:23Z

Я люблю свой город. Благодаря ему я лучше понимаю свою страну, свою жизнь, свое прошлое и будущее. Как бы все это меня ни пугало – случаются ведь и радости.

Занимательная геометрия

Здания в Туле делятся на округлые и угловатые.

Округлые у туляков получаются неплохо. Это старейший в стране открытый велотрек, до сих пор дающий стране чемпионов; один из лучших в России (да и в бывшем Союзе) цирков; стадион «Арсенал», футбольное поле которого может потягаться с английским тезкой, в отличие от играющей на нем команды...

Угловатые здания бывают треугольные, четырехугольные и многоугольные.

Треугольное здание, строго говоря, одно: так называемый «дом-утюг». В начале века этот дом отстроили для лучшей в городе частной гимназии В. Перова. В 80-е годы его демонтировали, устроив на этом месте пустырь. За последние несколько лет «дом-утюг» построили вновь, почти на том же месте, но уже как офисно-торговое здание; строители стремились возродить тульские архитектурные традиции.

С четырехугольными зданиями тулякам, в общем, не везет. Началось все с тульского кремля: долгое время туляки гордились, что это единственный в стране кремль, представляющий в плане прямоугольник. Увы, точные измерения при реставрации показали: неправильный четырехугольник, одна стена покороче.

Тогда туляки решили набить руку и стали строить сначала деревянные дома, потом каменные, а потом и хрущевки. Хрущевки в Туле хорошие, большинство стоит до сих пор и не валится. Говорят, это была какая-то экспериментальная партия, еще до плана по валу. Деревянные дома тоже ничего, хоть и рушатся постепенно, но центр города худо-бедно занимают.

Наибольшие проблемы все еще вызывают четырехугольные кирпичные дома. Ну, вы видели когда-нибудь дом, представляющий в плане ромб? Натуральный, с острыми углами? А трапецию? Приезжайте в Тулу, посмотрите.

В какой-то момент коммунистам Тулы (а особенно главному – Ивану Харитоновичу Юнаку) это многообразие надоело, и он решил показать всем, как надо строить четырехугольники. В результате в центре города, рядом с кремлем, на месте исторической застройки возник «белый дом», он же «Юнакиевский собор», он же «табуретка». Да-да, в плане он – квадрат с вынутой серединой. Страсть еще та. Согласно городской легенде, проект этого здания был предложен парижанам для Центра советско-французской дружбы. Парижане, ужаснувшись, поблагодарили и отказались. Юнак подобрал.

Поняв, что теперь можно вообще все, после Юнака туляки кинулись строить дома с ничем не сообразным количеством углов. Логика этого процесса не могла не привести опять к окружности – ведь это, напомню, многоугольник с бесконечным числом углов. Итак, для знаменитого Тульского музея оружия предложили построить новое здание – в форме «шлема Александра Невского». То есть чья-то голова будет лежать на берегу Упы, и в нее будут заходить люди. У нас должно это получиться – круглые здания мы строим хорошо...

Динамит – оружие дизайнера

Ну, а если что-то у нас получается не слишком – всегда можно это взорвать.

Идея эта опять же берет свое начало в прошлом. Генеральный план, утвержденный Екатериной Великой, был реализован во многом благодаря грандиозному пожару 1834 года, уничтожившему большую часть старой Тулы. Из-за этого Тула может похвастаться почти питерской планировкой центра.

Вообще Тула любит столицы и воспроизводит многое из них. Помимо почти питерского плана города, у нас почти московские стены кремля и почти киевский бульвар с каштанами на спуске проспекта Ленина (бывшей Киевской) от улицы Первомайской к улице Гоголевской. А еще есть супермаркет «Семь столиц», с которым владельцы «седбмого континента» судились из-за плагиата, но, видимо, безуспешно. Да, и с регулярностью раз в два-три года проносится слух, что теперь-то уж точно Тулу сделают столицей России. Ну а как же – Лжедмитрий провозгласил же Тулу своей столицей аж на две недели...

Ну да мы отвлеклись.

Стихийным опытом позапрошлого века в веке прошлом воспользовались большевики, а потом нацисты. Большевиков – свои все же – в город пустили, а немцев – нет, но вплоть до 70-х годов наличие сквера в центре города означало: либо тут раньше стояла церковь (и постарались большевики), либо сюда упала немецкая бомба.

В 70-е годы Юнак начал модернизацию центра города, и это было пострашнее пожара. В итоге осталась, по сути, мечта новорусского архитектора: улица-труба, как-то сохранившая старую застройку, засасывает гостей города в центре и выплевывает в Ясную Поляну. Бродить по центру города практически негде – отовсюду видна «табуретка».

Лично я считаю демонтаж «белого дома» сверхзадачей архитекторов нашего поколения. Они набираются пока опыта: для здания российско-немецкой дружбы однажды утром взорвали гостиницу «Центральная», стоявшую недалеко от Центрального родильного дома. Памятник советского конструктивизма. Теперь – памятник российско-немецкой дружбе. Ну, в смысле, пустырь. Пока по-другому не назовут, ничего там не вырастет. Мне так кажется, во всяком случае.

Так вот, лет через 20 можно будет добраться до «белого дома», а следующему поколению оставим взрывать «голову».

Хотя люди ведь – известные оппортунисты, даже на Эйфелевой башне приноровились кофе пить. Так что я не удивлюсь, если вскоре на крыше «табуретки» начнут подавать чай из самоваров и с пряниками, а к шпилю «шлема Александра Невского» начнут швартовать антигравы.

Туляки – люди хозяйственные.

Или даже так.

Туляки – люди хозяйственные

Это отметил еще Лесков в пресловутом «Сказе о тульском косом левше и стальной блохе»: «Если кто из них посвятит себя большему служению и пойдет в монашество, то таковые слывут лучшими монастырскими экономами, и из них выходят самые способные сборщики».

Хозяйственность туляков способна развиваться до самых крайних пределов; что называется, до ultima Thule. Увы, доведенная до таких пределов хозяйственность превращается в идиотизм.

Следы перерождения хозяйственности в идиотизм можно увидеть по всему городу. Про «дом-утюг», снесенный и отстроенный заново, я уже рассказывал. Центральный родильный дом – тот, напротив которого взрывали гостиницу – знаменит тем, что его ремонтируют чаще, чем любое другое лечебное заведение области: после ремонта сразу же обнаруживают оставшуюся инфекцию и начинают ремонтировать снова. В итоге пару-тройку месяцев (когда областной роддом закрывается на профилактику) тулячки уезжают рожать в другие города.

Тульские начальники, назначаемые за особую хозяйственность (хозяйство у них большое), долгое время сопротивляются перерождению. Но сражения с неведомой силой не перенес пока никто.

Предыдущий мэр начинал с выплаты зарплат учителям, а закончил идеей строительства трассы для «Формулы-1». Предыдущий губернатор начинал председателем образцово-показательного колхоза, а закончил посевами кукурузы. Шедевр Юнака мы уже обсуждали; при нем же построили новейшее, современнейшее, технически сверхоснащенное здание драматического театра. После строительства обнаружили, что акустику для театра просчитать забыли. По крайней мере, такова городская легенда.

Idée fixe нынешнего мэра, хотя он только начал свое хозяйствование – фонтаны. Не берусь судить, что происходит в душе этого человека, когда он видит бьющие в разные стороны струи. Скажу лишь, что за последние два года на центральной улице города – проспекте Ленина – появилось не меньше 10 фонтанов, объединенных в несколько комплексов или стоящих отдельно. Мелкие фонтанчики в других местах уже никто не считает. Проблема питьевой воды для Тулы пока остается актуальной...

Последний эпизод в этой вечной битве – история со строительством торгового центра на главной площади – конечно же – Ленина (да, мы не торопимся менять названия. Я живу на Советской). Строительству в историческом центре должны предшествовать раскопки. Раскопки провели, нашли уникальные гончарные горны. Отправили материалы на экспертизу в Москву. Строители тем временем начали заливать фундамент. «Сити-менеджер» (не мэр, этот еще молод) уверенно заявил: администрация города – не правоохранительный орган, все документы направим в прокуратуру. Молодец. А то ведь пришлось бы прибегать к ultima ratio...

Я не знаю, что будет с Тулой в ближайшие 10-20 лет. Знаю лишь: жизнь будет интересной. Потому я и люблю свой город.

Проект игры "Бинго-расписание"

2008-09-24T12:06:12Z

Для игры нужна расчерченная доска и "игровые поля" для каждого игрока, а также соотв. число карандашей / мела и т.д.

Общая доска графится по числу учебных дней (внутри - пар/уроков), умноженному на число групп (классов). Индивидуальное игровое поле содержит 2 таблицы: 1 аналогичную общей и одну, которая графится по числу курсов (предметов) в разных группах, умноженному на количество учебных недель (или других периодов).

Этап первый: игроки получают (записывают в нижнюю таблицу) "игровые валюты" (число уроков/пар в разных группах за весь год/семестр) и размечают свои "недельные" таблицы, выделяя: 1) дни и пары, когда им ни в коем случае нельзя ставить занятия ("черные фишки"; эти поля закрашивают совсем); 2) дни и пары, которые в обязательном порядке должны быть заняты конкретной группой ("золотые фишки"). Все прочие дни и пары игрок размечает так, как ему удобно.

Этап второй - общая игра. Задача - сформировать такую общую таблицу, чтобы все группы получили достаточную нагрузку. Для этого ведущий называет клетку таблицы, а игроки ставят свои "игровые пары". 2 ограничения: в одной клетке не может стоять 2 пар, а количество пар в строке (ряду клеток, относящихся к разным группам) не может быть больше числа аудиторий (идеально - на 1-2 меньше). Чтобы избежать столкновений пар, можно уступать друг другу, если только это не "золотая фишка": но и тут игрок может снять выделение, если захочет.

Этап продолжается, пока все строки общей таблицы не будут заполнены по этим правилам. Затем каждый игрок считает свою недельную нагрузку в каждой группе и вносит эти числа перед первым столбцом нижней таблицы. В первый столбец уже внесена общая нагрузка в группе.

Этап третий - расчет часов. Ведущий объявляет: "вторая неделя", "третья..." и т.д.; по объявлению игроки пишут в нижней таблице результат вычитания недельной нагрузки из оставшейся общей, получается ряд убывающих чисел. Если на каком-то ходе "валюта" игрока кончается, игрок должен объявить об этом, тогда на общей доске освобождается соотв. поле, его может занять кто-то еще.

Проигравшими считаются игроки, у которых в конце расчета часов еще остались пары. Эти пары распределяются независимо от воли игрока в поля, оставшиеся свободными (кроме "черных фишек", если только игрок не согласится снять выделение).

Для избежания лишних жертв лучше сначала провести модельную игру, результат которой может быть аннулирован.

mots, mots, mots

2008-09-21T06:45:21Z

Я не волшебник. Но я быстро учусь.

недосонет

2008-09-15T12:37:15Z

Да, в юности нам безразлично время :
Предпочитая двигаться вперед,
Мы можем сделать все наоборот
И оказаться в прошлом - рядом с теми,
Кто перед нами двигался вперед.
Мы выберем, налево иль направо;
Пусть время судит - лишь оно и право.

Но если путь вперед был слишком долгим,
Мы предпочтем отдать его потомкам,
А сами так хотим вернуться вспять,
Чтоб прошлое опять переживать.
Но путь наш миновал уж пункт возврата -
Наверно, время все же виновато...

Нет, старость не попросишь подождать.

пра логику

2008-09-14T06:32:10Z

Да, взявшись за ум, не говори, что ты Dumm(kopf).

Дошло наконец.

Я пытался сказать, что отношения, возникающие в семиозисе, есть отношения эквивалентности, сиречь конъюнкции импликаций. При этом семиотика не очень интересуется "истинностью" этих связей, достаточно их существования. В этом смысле семиотика абстрактнее логики: той без предиката "истинно/ложно/фиг знает" не обойтись.

То есть надо бы записывать "логическую форму семиотического высказывания" так (заменяя недостающие знаки словами, простите):

Существует Х,
для которого
существует:
a (не u, e, o, y) <-> b (не c, d, f, g).

При этом устанавливается и частичная эквивалентность Х и a. То есть Х рассматривается как множество фактов, включающее a; но раз это эквивалентность частичная, то это импликация a -> X, но не импликация a <- X. При этом b тоже может входит во множество X до установления эквивалентности, но может и не входить.

То есть основная идея такова: семиозис порождает не импликации, а эквивалентности. Точнее говоря, создается два кольца импликаций: прямая и обратная связь.

Приямая связь:

Означатель имплицирует означающее. Мера, насколько он имплицирует означающее, определяется как форма означающего, или знак, или имя, или "означающее" (функция).

Означающее имплицирует означаемое. Мера, насколько оно имплицирует означаемое, определяется как "внутренняя форма" означаемого, или "экстенсионал" (если понимать объем не как список объектов, а как формулу, задающую список), или "означаемое" (функция).

Означаемое имплицирует означателя. Мера, насколько оно имплицирует "означателя", определяется как "источник референции", или "означатель" (функция).

Обратная связь:

Означатель имплицирует означаемое. Функция означаемого в этой эквивалентности называется "референт"; насколько референт имплицирован ("подразумевается") "означателем", зависит от "означателя".

Означаемое имплицирует означающее. Мера этой эквивалентности называется "смысл", или "интенсионал" означающего.

Означающее имплицирует означателя. Мера этой эквивалентности называется "стиль", или "вариант", или "индивидуальность"...

Таким образом, Фреге следует считать одним из изобретателей обратной связи: он рассмотрел импликации означатель - имя - предмет (Bedeutung) и обнаружил существование обратной импликации "предмет -> имя" (Sinn) и "имя -> означатель" (он назвал это представлением, но не сумел в достаточной мере отделить от психологии, поэтому не стал рассматривать вообще).

Общение и труд всех перетрут.

2008-09-13T05:45:56Z

Нда. Так-таки, значит, всякие семиотические треугольнички суть произвольно вырезанные из указанной шестерки функций суповые наборы. Точнее, из девятки - там ведь еще факты есть, их тоже можно было в треугольникик включать.

И это объясняет, почему "обобщение с абстракцией" - не разлей вода. Отделил отображение означающего от означаемого - а за ним отображение оператора потянулось.

Ну и ладно. Надо про фиксацию додумывать и писать.

А пока еще несколько переходных замечаний.

"И-К / И-А / О-К / О-А" знаки имеют в логике суждений и силлогизмов прямую корреляцию. Это, конечно, обще- и частно- утвердительные и отрицательные суждения. С объемом все понятно, менее ясно с предикатами. Но, думаю, утвердительные суждения надо рассматривать как конкретные, а отрицательные - как абстрактные: "Это стул" отсылает к точному признаку, а "Это не стул" говорит, что это может быть все, что угодно, кроме стула.

Правда, я говорил, что "Все люди смертны" - абстрактное, хотя оно и утвердительное. Но нет ли там отрицания в лексической структуре? Что есть "смертный"? Тот, кто с определенного момента НЕ живет? То есть логическая форма такая:
Для всякого Х,
для которого верно, что
Х - человек,
существует момент,
после которого верно, что
Х не живет;
следовательно,
верно, что
ни один Х(человек) не живет
во всякий произвольно взятый момент времени (=не живет вечно).

Так, что ли?

прареференцию

2008-09-13T01:38:30Z

Рассуждения мои про значение, вылившиеся в статью, конечно, не были доведены до логического ума по той причине, что понятия "означающее" и "означаемое" там сделаны функционально, а понятие оператора - не вполне.

Исправляемси.

Функцией факта А мы называем отображение на факт А факта В. Так, функция "сын" есть отображение на дите его отца и/или матери.

В семиотической связи, мы сказали, участвует три факта, причем мы рассматриваем связь означающего и означаемого как взаимодействие - то есть два факта отображаются друг на друге. ОТсюда различение "О-щее как факт" - "О-щее как функция (отображение О-мого-факта, "содержание") - "О-мое как факт" - "О-мое как функция (отображение О-щего как факта, "форма").

Но там все время мешался третий. И правильно мешался, потому что его не замечали.

Оператора мы рассматривали как факт, но не как функцию. А он много чего делает, в частности, взаимодействует с О-щим и О-мым как фактами. Это добавляет еще по одной функции этим фактам - и сразу две функции Оператору.

Если связь О-щего и О-мого называется "значение", то связь О. с О-щим надо назвать "употребление" (куда мы без Людвига нашего?), а связь О. с О-мым - "референция".

И если убирать факты совсем, потому что ~~земля~~ треугольник Фреге вертится, надо рассматривать вершины треугольника как двуплановые позиции, каждая из двух функций. Позиция "Оператор" - 1) reference point|reference position| refery, в общем, от кого начинаем двигаться к О-мому-факту (отображение О-мого-факта) и 2) употребитель, пользователь, шоб не сказать user, О-щего-факта (отображение соотв. О-щего-факта). Позиция "Означающее" - 1) средство связи, посредник, засланец (отображение О.-факта) и 2) "господин оформитель", представитель О-мого, носитель смысла (отображение О-мого). Позиция "Означаемое" - 1) референт, то, до чего дотянулся О. и держит на связи ("подразумевает"; отображение О.-факта) и 2) "форма", она же "сущность", она же источник смысла, то, ради чего вся эта конструкция выстраивается и до чего только и можно дотянуться с помощью О-щего (отображение О-щего-факта).

Речь "я" создает такой треугольник: если это порождение речи, то "я" - оператор, "мышление" (артикуляция) - означающее, а "собственно речь" (акустическая волна) - означаемое. "Я" выступает как точка отсчета (откуда волна) и двигатель интенции; "мышление" доводит до артикуляции и говорит, что делать, чтобы волна была правильной формы; "волна" - желаемое для "я" изменение среды и форма, созданная "мышлением". Если это восприятие речи, то "волна" - исходная точка, "мышление" - означающее, а "я" - означаемое. Слушатель принял волну, запускающую его "мышление" (здесь в форме восприятия); "мышление" переводит сигнал в узнаваемые движения "я", "я" принимает нужную форму. Остались варианты, 1) где "я" - означающее, "волна" - означаемое, а "мышление" - оператор; 2) "я" - означающее, "волна" - оператор, "мышление" - "означаемое"; 3) "я" - оператор, "волна" - означающее, "мышление" - означаемое; 4) "мышление" - оператор, "я" - означаемое, "волна" - означающее.

Вариант 1. Артикуляция с помощью "я" создает акустическую волну? Например, человек пытается воспроизвести артикулируемый кем-то звук; соображает, что чего-то не хватает, но добирает звуки не из своей артикуляции, а еще откуда-то.
Вариант 2. Волна через "я" попадает в артикуляцию? Обучение произношению (как преподавание).
Вариант 3. "Я" через волну формирует артикуляцию? Самоконтроль при обучении произношению.
Вариант 4. Артикуляция через акустику доходит до "я"? Просто самовосприятие.

Если это коммуникация, все еще веселее. Тут нужно связать одно "я" с другим. Точнее, с "ты". Средство? Речь, то есть модуляция общей среды - акустической, визуальной или еще какой. "Я говорю/пишу/показываю тебе".

Только устал я что-то, подумаю завтра. То есть уже сегодня.

И еще. Модальные предикаты отличаются от прочих тем, что могут иметь субъектом пропозицию. Только ли этим? Тоже до...

спрошу-ка

2008-09-08T09:55:47Z

View Poll: #1255681

працыферки

2008-09-07T13:36:42Z

А ведь неправда, что в 10-чной системе записей 10 цифр, а в двоичной - две. Как всегда, пропускают пробел.

Вообще-то пробел - точка, от которой отсчитываются порядки (или "до которой с конца досчитываются порядки). Понятно, что обычно подразумевается: пробел перед числом - это сокращение бесконечно длинного ряда нулей, незначимых для вычисления (то есть 1 - это ...00000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000001, а 10 - это ...000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000000010). Но откуда мы знаем, что там нули? а вдруг там что-то есть, только мы этого в силу своих размеров (размеров своих вычислительных способностей) не замечаем? Я, понятное дело, не про понятия единиц, десятков и т.д., а про реальные вычисления?

Такая "аббревиационная" функция пробела куда более заметна в случае десятичных дробей - там понятно, что часто мы ставим пробел не из-за того, что число кончилось, а из-за того, что эти мелочи нам безразличны.

То есть двоичная система требует 3 знаков: 1 (наличие, +), 0 (отсутствие, -) и пробел, который может означать как наличие, так и отсутствие (то есть +/-).

иш':о пръфанэт'ику

2008-09-06T04:40:22Z

При переходе с гласных на согласные нам такой простой системой не обойтись - поскольку язык (да и губы) имеет несколько степеней свобод, то есть им можно двигать по частям, придется вводить всякие апиксы да какуминалы; и все ж таки этот взгляд обнаруживает в звуке самое главное: артикуляция - не "естественный" процесс, а такое же изобретение, как сложное па в танце, или эффективный удар в боевом искусстве, или сложная технологическая операция на производстве.

Или как понятие. Только при анализе понятий уже не обойдешься движениями частей тела - тут надо двигать мыслеобразы, эйдосы всякие там. Но и тут без физических движений не обойтись - известно ведь, что дети, мало ползавшие в младенчестве, плохо овладевают геометрией - двумерное пространство ими не освоено.

Но тут есть еще такая вещь: предикат (как и фонема) может все же быть не просто суммой отличий, а более сложной структурой. Это можно проверить по месту отрицания: есть разница между "Он не любит меня" и "Он любит не меня". Первое можно лексикализовать словом "неприятель", второе - ну, "чужой", допустим.

Так же и звук может обладать не только синхронной ("статической") структурой, но и кинетической: то, что русские Ы и О - соотв. ди- и трифтонг, а глухие отличаются от звонких не отсутствием голоса, а наличием "безголосого" участка, который может быть крайне мал - это ведь тоже часть "изобретения".

прасемприм

2008-09-05T04:03:17Z

пример "фонетических различителей" на первый взгляд уничтожает идею "семантического примитива" как единственного для всех - поди сведи к одному язык, губы, зубы, голос и нос. Однако в каждом из этих случаев частью речевого аппарата надо что-то ДЕЛАТЬ или НЕ ДЕЛАТЬ; двигать или не двигать; короче, должен быть нервный импульс, отличающий наличное состояние тела от предыдущего.

Можно полагать, что и прочие семантические различия могут быть сведены к образам действия (не только человеческим и не обязательно проходящим через нервную систему), которые требуют от пользователя семантической системы так или иначе изменять свое состояние, делая или не делая что-либо.

прафанэт'ику

2008-09-04T16:03:13Z

Рассмотрим все же на примере фонетики – там меньше признаков.

Вот русский язык фонологизирует 5 гласных. Для их различения достаточно 2 признаков, одного градуального (3 значения), другого привативного (2 значения).

Подъем
Огубленность Нижний Средний Верхний
+ ? о у
– а э и

Эти 5 гласных, правда, могут быть реализованы 12 звуками, из-за которых нужен еще градуальный признак ряда (но уже не очень – огубленность; это из-за того, что язык и губы скреплены мышцами-антагонистами):

Ряд
Подъем Передний Передне-средний Средний Средне-задний Задний
Верхний и ‘у ы у
Верне-средний ь ’o
Средний э ъ о
Средне-нижний ‘а /\
Нижний а

Полагаю, что в реальном произношении встречаются все 25 мыслимых в этой таблице звуков, но фонетисты просекают лишь 12 им нужных.

Более того, полагаю, что для обучения речи придется оставлять признак огубленности, переводя его, правда, в градуальный вид; тогда получим таблицу минимум 3*3*3 (язык +/0/-; челюсть +/0/-; губы +/0/-). В принципе нужен бы еще и нос, но в русском этого как бы нет.
Ряд
Подъем Передний (язык нет) Средний (язык без разницы) Задний (язык да)
Верхний (челюсть нет) и
?
‘у ы
?
? ?
?
у
Средний (челюсть без разницы) э
?
‘o ?
ъ
? ?
?
о
Нижний (челюсть да) ‘а
?
? а
/\
? ?
?
?

Почему я ставлю редуцированные в «губы 0»? По аналогии: если «губы +» требует ударности, а «губы –» могут быть и в ударном, и в безударном положении (то есть считается, например, что ударный и безударный И артикуляционно сходны, что не совсем так), то редукция может проявляться в игнорировании признака «губы?» - ставь как хочешь, без разницы. Впрочем, можно посмотреть и на ударность как на четвертый признак: голос +/0/-. Это позволит отличить шепотные (голос -) гласные от нормальных (ударных, голос +) и редуцированных (голос 0), которые то есть, то нет. Тогда нужна уже таблица 34, допускающая 81 возможный звук; и все же «редуцированные» - наиболее «безразличные» звуки, и потому можно полагать, что звук ь – переднего ряда, среднего подъема, средней огубленности, редуцированный. Впрочем, когда таблица настолько «нефонологизирована», отдельному звуку можно приписывать массу различных признаков – и все равно более-менее «попадать» в произношение – разницу будут игнорировать.

Заметим: самой насыщенной «звукотипами» зоной должна стать та, где больше всего минусов, поскольку чем больше плюсов, тем сложнее звук и напряженнее его произношение – и тем реже его будут употреблять. В итоге тот, кто попробует произнести звук заднего ряда, нижнего подъема, огубленный, ударный, может заранее готовиться к растяжению; а если еще и назализует это дело...

Да. Так вот, как и было сказано, N возможных сообщений надо представить как логарифм с основанием 3...

пропредикаты

2008-09-04T11:09:28Z

теперь допустим, что 0 - не предел и можно вычитать дальше. Это значит, что "семантический примитив" может нести на себе знак отрицания (в предложении - отрицательную частицу).

Тогда возникает ситуация предикативной антонимии - которую можно доводить до лексической антонимии, а можно и не доводить.

Если доводить, то станет ясно, откуда берется формула n/3: любую категорию можно представить как предикат со знаком +, предикат со знаком - и предикат со знаком 0 (+-). Пусть не все эти предикаты выражены лексически - их можно "достроить" с помощью частиц.

При этом главную трудность, естественно, составят "конкретные слова" - там процедура "вычитания семантического примитива" только-только начинается, в отличие от "абстрактных слов", из которых навычитали уже достаточно.

А самое конкретное слово - слово "это": его без конкретной ситуации не поймешь вообще.

Так что неудивительно, что у слова "это" в предложении "Это..." или "Это самое..." нулевой предикат - просто вычитание еще не началось, слишком все конкретно.

В общем, так. Предикаты в тексте не добавляются к субъектам, а вычитаются из них. Как все вычтутся - все про субъекта сказано, добавить больше нечего. Тут и сказочке конец, тем, кто слушал - леденец.

Да, а "сем. примитив" - отличие и есть, видимо. Про субъекта надо сказать все, чтобы отличить его от всего остального мира. Или так - тождество (с минусом - отличие, с нулем - безразличие).

наш ответ знающим людям

2008-09-04T06:49:27Z

поскольку знающие люди молчат, придется думать самому.

Допустим, каждый предикат построен по модели n/3, где n - уровень его онтологической сложности. Допустим, предыдущий по сложности предикат отличается от него на 1 признак; и так можно пройти до уровня, на котором n=0. Это предикат самого простого предложения, беспредикатного (по русски оно звучит так: "Это..." или "Это самое..."). То есть можно рассматривать любой предикат как формулу (n+1)/3, где n - уже уровень сложности предыдущего предиката. Тогда уровень категориальной сложности языка в принципе оценивается по формуле N (число предикатов)/3; но это возможно при условии, что предикатами выражены все возможные сочетания категориальных признаков.

В языке это не так. Число звуков всегда меньше числа возможных сочетаний артикуляций; вернее, фонологизируется всегда меньшее число звуков. Я уж не говорю про то, что наряду с градуальными используются привативные и эквиполентные оппозиции; здесь-то можно свести все к одному типу.

Однако принцип "вычитания предиката" можно использовать: это род и видовое отличие, и т.д. Есть интуиция, что именно так можно прийти к "семантическому примитиву" - и он должен быть ОДИН-ЕДИНСТВЕННЫЙ.

среди миров, в мерцании светил

2008-09-04T04:15:20Z

Существенно для понятия мира (особенно теперь, когда миров становится все больше).

Пожалуй, единственным универсальным признаком мира является его связность. Это значит, что к любой части одного и того же мира в принципе - теми или иными средствами - можно добраться. Связь может быть причинная, историческая, потенциальная, воображаемая - но должно быть средство перехода к любой части этого мира. Нет средства - этот кусок не от мира сего.

антропос!

2008-09-01T08:45:12Z

Вообще-то "антропоцентрическую парадигму" в языкознании надо бы называть антропоморфной. Поскольку ее основной методологический принцип: наши знания о языке должны быть устроены так же, как наши представления о языке.

окончание почти беловика (с примечаниями)

2008-09-01T05:14:02Z

3. Семиотические механизмы: сущность, устройство, типы.

Прежде всего стоит договориться о том, что мы называем механизмом, и какие механизмы в принципе представимы в пространстве семиотических связей.
Суть механизма в том, что он всегда делает одно и то же. Ну, или не делает – если не работает. Независимо от того, построен механизм из «деталей» физических, биологических или социальных, он должен делать одно и то же, или перестанет быть механизмом. Сложность этого «одного и того же» может быть разной – но это для нас пока несущественные детали.
Системы могут включать в себя один механизм, несколько одинаковых или несколько разных. Если используется несколько разных – система гетерогенна, она может быть разделена на подсистемы, где действуют те или другие механизмы. Если используется один – система гомогенна и по большому счету внутренне неразличима.
Наконец, если в системе работает несколько одинаковых механизмов, тут есть три возможности. Либо эти механизмы работают по очереди – второй включается, когда выключается первый и т.д. – и тогда это, по сути, «система с дублирующим контуром», она близка к системе с одним механизмом, только надежней. Либо эти механизмы работают одновременно – и тут опять есть две возможности: они работают параллельно или последовательно. Если параллельно – это опять же, в сущности, гомогенная система. Если последовательно – это система, построенная рекурсивно.
Мы будем исходить из предположения, что язык, как и любая семиотическая система, построена рекурсивно. Соображения, по которой мы выбираем эту гипотезу, сейчас не важны – важно лишь то, как много может быть сказано, исходя из этого предположения.
Из сказанного в предыдущем разделе следует, что семиотической системе нужен только один механизм – механизм установления связи. Семиотически все факты делятся на те, с которыми семиотическая связь установлена, и те, с которыми связь не установлена. Если связь установлена – возникает тождество под названием «знак». Если нет – и знака нет.
Подчеркнем: различимость фактов, о которой говорилось ранее, не обязана быть семиотической – их можно различать физически, химически, социально, ценностно и т.д. Но в таком случае – если семиотик использует эти различения – он должен обратиться тем, кто эти различения устанавливает, и стать – в какой-то своей части – физиком, химиком, социологом... Все, что может сказать «чистый семиотик» – присутствует семиотическая связь или нет.
Итак, в семиотической системе работает механизм отождествления. Любая связь делает одно из многого; семиотическая делает одно из трех – движителя, означающего и означаемого. Однако при этом мы говорим, что, возникнув, семиотическая связь может существовать и без движителя – точнее, для разных движителей.
Нужен ли нам еще один механизм – механизм отделения связи от движителя? Это должен быть механизм различения; но нужен ли специальный механизм различения, когда уже есть механизм отождествления? Не достаточно ли «выключить» отождествление?
Если полагать, что «различение» есть «не-отождествление», гипотеза о наличии одного и только одного механизма в семиотической системе продолжает сохраняться.
Но почему связь можно прерывать только на переходе «движитель – означающее»? Куда более вероятно, что это можно делать на любом участке связи. В итоге возможны следующие сочетания: «движитель – означающее»; «означающее – означаемое». Это – участки возникшей когда-то связи. Но если возникшее в связи тождество сделало одним все три элемента связи, нужно допустить, что возможно и сочетание «движитель – означаемое». Пока не вполне ясно, как может быть представлена связь, возникшая из опосредования, но утратившая самое средство – и все же существующая.
Для начала разберемся, как представить разрыв связи между движителем и парой «означающее-означаемое».
Предположим, что Х осуществил связь между а-означающим и b-означаемым. Y, чтобы пользоваться этой связью, должен удовлетворять следующим условиям: принадлежать тому же миру, что и (=быть способным связаться с) a и b; получить доступ к a, то есть получить возможность двигать его независимо от Х – отделить a от Х, предварительно отличив его от прочих фактов, окружающих или принадлежащих Х – o, e, u, y. В то же время ему необходимо научиться двигать a таким же образом, как Х, чтобы оно вызывало движения b, а не c, d, f, g. Проделав некоторое количество опытов с a, Y добивается искомого результата. Связь существует, хотя Х из этой связи выключен.
Простейший пример – установление телефонной связи. Ее смысл – получить доступ к звукам в другом месте. Телефонный мастер устанавливает некое техническое устройство – неважно какое – и создает связь между этим местом и другим – или другими. Здесь телефон – означающее, а звуки другого места – означаемое. Он демонстрирует работу устройства – изменяет его состояние так, чтобы обнаружить, что в нашем месте возникли звуки из другого места. Звуки из другого места для него являются означающим того, что телефон работает. Теперь задача пользователя телефона – освоить часть действий телефонного мастера, позволяющих ему получать доступ к звукам другого места. Пользователю не нужно учиться прокладывать кабель или собирать телефон; ему достаточно знать, как проверить, что телефон работает, и знать, как посредством телефона получить доступ к звукам другого места. Если он получает тот же результат, что и мастер, связь существует независимо от ее первого оператора.
Этот пример показывает нам, в чем суть «выключения» механизма отождествления. На первый взгляд, мы все время говорим про «различие», «отличение» - но самое важное в другом: абонент должен понять, что он может не делать из того, что делал мастер, чтобы получить тот же результат. Y должен узнать, в чем он должен быть тождествен Х, а в чем – не обязательно; для этого ему достаточно, воспроизводя сначала действия Х в полном объеме, попробовать не сделать что-то, что ему показали; если связь сохраняется, несделанное необязательно.
Итак, нам удалось свести «разрыв связи» к «выключению отождествления» между Х и Y. Это дает нам указание и на то, как можно мыслить другие «разрывы» - они могут возникать, если на место a и b подставлять другие факты.
Но прежде всего попробуем разобраться с парадоксальным положением, будто бы может существовать «означающее» без «означаемого» и наоборот – ведь разрывы связи, приводящие к возникновению сочетаний «оператор – означающее» и «оператор – означаемое», требуют именно такого положения дел. Мы говорили, что «означающее» и «означаемое» – термины сугубо функциональные; по природе своей ни один факт не является ни означающим, ни означаемым.
Напрашивается ответ, что у оператора должна быть некая «память о связи» – связи уже нет, а функция осталась. Но что это за функции?
«Означаемое» есть функция, приписываемая оператором объекту, связанному с фактом-означающим; это отображение факта-означающего на ряд фактов, способных стать означаемым. «Означающее» есть функция, приписываемая оператором объекту, связанному с фактом-означаемым; это отображение факта-означаемого на ряд фактов, способных стать означающим. Таким образом, функция означающего есть отображение означаемого, а функция означаемого – отображение означающего.
Если бы перед нами была одна функция, переход от означающего к означаемому и наоборот сводился бы к достаточно элементарной операции, совершался бы автоматически и алгоритмически. Поскольку же семиозис – это объединение двух разных функций, однозначность перехода утрачивается.
«Означающее» как функция есть проекция означаемого-факта на ряд означающих-фактов: то, что может быть передано с помощью данного означающего, его «смысл».
«Означаемое» как функция есть проекция означающего-факта на ряд означаемых-фактов: то, что может выразить среди означаемых данное означающее-факт, то, чему оно придает форму.
Простейший пример – связь крючка на стене с висящей на ней одеждой. Как факт крючок обладает множеством свойств, но его функция, возникающая в связи с одеждой – удерживать висящие вещи. Если он этого не делает, он бессмыслен (или даже вреден). Крючок определяет форму вещей, которые могут быть на него повешены – отсутствие петельки ставит под сомнение возможность установления связи.
Рассмотрим возможности исключения фактов-означающих и фактов-означаемых из семиотической связи.
У нас есть факт b из ряда b, c, d, f, g... Точнее, вот он только что был – и уже его нет. Изменился. Разрушился. Пропал. А связь была полезная, нужная, много смысла приносила. Что делать? Искать факты, подходящие под эту связь. Точно такого же нет – зато d тоже состоит из палочки и кружочка; попробуем его. Подходит? Ну, так абстрагируемся от порядка, в котором писать палочку и кружочек. Что получим? Два возможных смысла для означающего а –.и одну форму означаемых «палочка с кружочком, неважно что сначала».
А если утрачен факт a из ряда a, e, i, o, u...? У нас он был означающим; сам по себе не очень важен, но связь может потеряться, отличие b от прочих фактов – утратиться. Можем сделать такой же, раз уж этот ряд доступнее ряда означаемых? Хорошо. Нет? Ставим другой – лишь бы как-то связывался с b. Значит, нам нужен тот факт из ряда, у которого есть что-то общее с a – по форме или по смыслу. Ну, пусть u, неважно. Приходим к правилу: пока есть a, используем для связи с b его, если нет, u тоже подойдет. В итоге мы имеем две формы для означаемого b – и один смысл для нескольких означающих.
Приведем сказанное в нашу логическую форму, устранив синонимию:
(4) семиотическая связь между фактами a и b устанавливается,
если
(а) 1.оператор X
или
2. класс операторов Х|Y
двигая факт a, движет
3. фактом b (а не c, d, f, g);
или
4. классом фактов b|d (а не c, f, g);
и
(б) 1.оператор Х
или
2. класс операторов Х|Y
движет фактом b, двигая
3. факт a (а не o, e, u, y);
или
4. класс фактов a|u (а не o, e, y);
или
(в) 1. оператор Y
или
2. класс операторов Х|Y
двигая факт b, движет
3. фактом a (а не o, e, u, y);
или
4. классом фактов a|u, (а не o, e, y);
и
(г) 1. оператор Y
или
2. класс операторов Х|Y
движет фактом a, двигая
3. факт b (а не c, d, f, g);
или
4. класс фактов b|d (а не c, f, g).

Итак, возможны ситуации, когда на место одного означающего приходит другое (такая ситуация называется синонимия), или на место одного означаемого приходит другое (полисемия и, в перспективе, омонимия) . Но все эти ситуации не разрывают связи в полном смысле этого слова; функции остаются связанными с фактами, пусть меняющимися.
А можно ли все-таки представить семиотически ситуацию полного разрыва связи, полного отсутствия одного из ее элементов?
Проще всего это сделать для пары «движитель – означающее». Движитель сохраняет тождество с означающим; он пытается посредством его двигать какое-то означаемое – но означаемого нет. Ни один факт не связывается с этим означающим, ни один не придает ему смысла. Такая ситуация, ситуация связи «оператор – означающее», напрочь лишенной означаемого, называется «бессмысленное».
Пара «движитель – означаемое», в случае утраты всяческого означающего, оказывается лишена возможности взаимодействовать – тождество каким-то образом (в памяти, в потенции, в мечтах...) сохраняется, но двигать означаемым движитель не может никак – нет средств. Такая ситуация называется «невыразимое».
Наконец, пара «означаемое – означающее» может существовать без всякого оператора, как готовая, но неиспользуемая связь; если такое случается с языком, его называют «мертвым». Однако даже на мертвых языках можно разговаривать – если сохранился доступ не только к означающим, но и к означаемым, так что связь оказалась зафиксирована теми или иными средствами; поэтому назовем ситуацию отделенности знака от оператора «фиксированным» (то есть, по сути, «неподвижным» - поскольку какое же движение без движителя?).
Хотя я полагаю, что все эти ситуации возникают в результате действия (точнее, бездействия) одного и того же механизма отождествления, это не мешает дать разные имена работе этого механизма в разных местах – просто чтобы обозначать их быстрее.
Итак, нам нужно обозначить три операции: отделение формы (как функции означающего на означаемое-факт) от означаемого-факта; отделение смысла (как функции означаемого на означающее-факт) от означающего-факта; отделение знака, как совокупности означающего и означаемого, от оператора.
Поскольку пределом последней операции является возникновение фиксированного знака, логично назвать ее фиксацией. Что же касается двух других операций, я бы предложил использовать названия логических операций абстрагирования и обобщения.
В логике понятий операция абстрагирования заключается в выделении признака из совокупности признаков, составляющей содержание понятия. Операция обобщения же заключается в переносе понятия на новые объекты, не входившие до сих пор в объем этого понятия.
Я склонен рассматривать понятие как один из видов знаков, однако объем и задачи данной работы не позволяют достаточно развернуть этот тезис. Тем не менее надеюсь, что сама демонстрация перехода от логической связи к семиотической будет убедительным доказательством семиотического характера этой связи – а заодно примером того, как можно пользоваться уже готовыми связями.
Что же мы в описанной нами структуре знака можем считать «содержанием», а что «объемом»?
В понятии содержание – это набор признаков, выделяемых данным понятием (или – введем фигуру оператора – данным термином) в объекте, а объем – совокупность объектов, наделяемых данными признаками; содержание – отображение объекта на категориальное пространство, а объем – отображение категориальных свойств на пространство объектов. Я полагаю, что «содержание» эквифункционально «форме», а «объем» - «смыслу»; поэтому абстрагирование есть операция с «означаемым»-функцией, совершаемая посредством означающего-факта, а обобщение – операция с «означающим»-функцией, совершаемая посредством означаемого-факта.
При переводе логических терминов в семиотические абстрагированием можно называть отделение функции означающего – то есть «означаемого», набора признаков, категориального комплекса, формы – от означаемого как факта; обобщение, напротив, есть отделение функции означаемого – то есть «означающего», набора возможных смыслов, правил действия с означающим-фактом – от означающего-факта.
Можно возразить: абстракция всегда приводит к обобщению, а обобщение – к абстракции. Так, может, и различать эти операции не надо? С другой стороны, в логике известен закон: «чем больше объем понятия, тем меньше его содержание» , то есть сокращение числа объектов, включенных в понятийную связь (ограничение и, далее, индивидуация), позволяет выделить большее число их категориальных свойств (конкретизировать), а сокращение числа категорий (абстрагирование) – увеличить число объектов, на которые этот категориальный комплекс проецируется (обобщить).
Что касается непреложности этого закона, она не кажется такой уж непреодолимой. Выделив ограниченный объем объектов – например, «предметы, видимые мной сейчас в этой комнате, не считая тебя» – мы не сократим этого объема, добавив к названному признаку еще одну категорию «предметы, видимые тобой сейчас в этой комнате, не считая меня» - конечно, если мы находимся достаточно близко и смотрим примерно с одной точки. Объем более конкретного понятия «предметы, видимые мной и тобой сейчас в этой комнате, не считая меня и тебя» окажется равен объему более абстрактного понятия «предметы, видимые мной сейчас в этой комнате, не считая тебя».
Напротив, если мы имеем фиксированный набор категориальных свойств, который не можем дополнить или сократить («предметы, видимые мной и тобой сейчас в этой комнате, не считая нас с тобой»), объем этого понятия может изменяться в зависимости от наших движений, и даже сократиться до нуля – если один из нас закроет глаза, несмотря на то, что никакой конкретизации не произошло.
Итак, связь между содержанием и объемом понятия является не необходимой, а лишь возможной. Но, возможно, есть связь между обобщением и абстрагированием, названная выше – чем абстрактней, тем обобщеннее, и наоборот?
И эта связь представляется лишь возможной, но не необходимой. Здесь мы проиллюстрируем наш тезис сначала примерами суждений, а не понятий – а потом попытаемся перенести их в логику понятий – ну, а затем и в семиотику.
Общность суждения определяется тем, каков объем у термина-субъекта суждения; суждения бывают общими, частными или единичными в зависимости от количества объектов, к которым применяется термин-субъект. Абстрактность суждения определяется тем, насколько содержателен его предикат: прежде всего, включает ли он в себя указание на определенное время и пространство, либо относится к любому времени и пространству. Если бы обобщенность непременно влекла за собой абстрактность, то были бы возможны лишь два типа суждений: обобщенно-абстрактные («Все люди смертны») и единично-конкретные («Сократ умер в 399 г. до н.э. в Афинах»); возможно, пришлось бы допустить и некий переходный тип суждений («Некоторые люди иногда кое-где умирают»), но это не меняло бы сути. Однако вся логика силлогизмов основана на возможности единично-абстрактных («Сократ смертен») и обобщенно-конкретных («Все, кто жил в 399 г. до н.э. в Афинах, умерли в течение стольких-то лет на такой-то территории»).
Суждение может быть превращено в понятие – индивидуально-конкретное («Сократ», то есть тот, про кого мы всё так хорошо знаем...), индивидуально-абстрактное («Сократ» - простой смертный, как и все мы, больше и не скажешь ничего), обобщенно-конкретное («люди» - те, кто умирал, умирает и будет умирать таким-то образом в таких-то хронотопах) или обобщенно-абстрактное («люди» - то есть смертные, в отличие от...).
Переходя к семиотическому представлению результатов абстрагирования и обобщения, мы, возвращаясь к логической форме (4), можем сказать: семиотически представимы знаки, в которых только означающее a связано c означаемым b, и только с ним (4а3&4б3 – индивидуально-конкретный знак); только означающее a связано с классом означаемых b|d (4а4&4б3 – индивидуально-абстрактный знак); только означаемое b связано с означающим a, и только с ним (это вновь ситуация 4а3&4б3, мы ее уже рассмотрели); только означаемое b связано с классом означающих a|u (4а4&4б3 – обобщенно-конкретный знак). Но есть еще одна возможность, в нашу логическую форму пока не включенная: установление связи между классами a|u и b|d. Именно такая связь должна дать обобщенно-абстрактный знак – но в нашей форме нет возможности ее выразить.
Между тем именно в возможности установить связь между полученными классами кроется возможность рекурсии. Если полученные в результате установления связей тождества могут вновь вступать в процесс установления связей – это, по определению, будет рекурсией.
Но что такое в нашем случае «класс»? Это простая совокупность фактов? Или все-таки то тождество, которое возникло в результате установления связи?
Если это простая совокупность фактов, ничто не помешает нам вновь рассматривать факты по отдельности; но тогда не нужно и создавать класса. Если классы a|u и b|d связаны так, что а означает b, u означает d, и все – у нас нет никакой рекурсии, мы всего лишь произвольным образом объединили несколько семиотических связей.
Значит, класс должен быть помыслен как тождество, как результат семиозиса, как функция – класс означаемых должен быть помыслен как абстрактная форма, возникшая в результате операций с означающим, а класс означающих – как общий смысл, возникший в результате операций с означаемым.
Вернемся к нашему примеру с крючком для одежды.
Итак, крючок – означающее, а висящая на нем вещь – означаемое. Но если мы попытаемся понять, что можно повесить на этот крючок, мы должны отделить признак вещи – наличие петельки, способной выдержать вес вещи – абстрагировав его от конкретной вещи. С другой стороны, если мы хотим понять, каким должен быть крючок, чтобы на него можно было вешать вещи (например, захотев сделать еще один), мы должны найти общие правила изготовления разных крючков, которые определяются свойствами вещей, способных висеть на таких крючках. Здесь наличие и возможности петли становятся означающим для крючка-означаемого.
Чем вызвана такая перемена функций? Проанализируем предлагаемую ситуацию внимательнее.
Класс a|u возник и существует благодаря операциям с b – и только благодаря им. Если сейчас разорвать связь между a и b, класс a|u исчезнет. В исходном семиозисе его факты принадлежали к ряду означающих – но их тождество существует только посредством связи с b. Если мы можем получить доступ к чему-то лишь благодаря посредством чего-то другого, возникает семиотическая связь, в которой «другое» выступает как означающее. В нашем случае тождество (класс) a|u – означаемое, к которому мы получаем доступ благодаря означающему b, к которому мы получаем доступ благодаря означающему a. Напротив, класс b|d оказывается для нас более доступным, чем класс a|u – ведь он возник в результате все тех же операций с a – на одно опосредующее звено меньше. Поэтому если мы хотим установить связь между классами a|u и b|d, нам легче использовать класс b|d – удерживаемый операциями с означающим a – как означающее для класса a|u, удерживаемого операциями с означаемым b, которое в свою очередь удерживается операциями с означающим a; произошло обращение функций: а стало средством связи с b и b|d, b стало средством связи с a|u, так что теперь можно связывать b|d и a|u, подыскивая отличительный признак для d (если уж a все еще связано с b).
Выглядит эта конструкция крайне абстрактно, попробуем ее оживить. Вот слово «стол». Оно обозначает известный предмет. Здесь слово – означающее, предмет – означаемое. Слово может обозначать не только предмет, но и группу предметов, как в предложении «Стол теперь пошел не тот». Как узнать, когда слово обозначает один предмет, а когда группу? Хорошо, когда мы это знаем и без слова – например, видим один или несколько столов – тут мы можем использовать предметы как означающие для слова. А если не можем? Может, ввести другое слово, чтобы назвать много столов? Но в этом другом слове должно быть первое слово, иначе как же мы узнаем, что это много столов, а не чего-то другого? Можно сделать слово «столстол» для двух столов, «столстолстол» для трех столов, а больше нам и не надо – ну хорошо, сделаем слово «столы», если столов больше трех. Слова «стол» и «столы» существуют как единство, пока мы думаем о единстве предмета, который может быть представлен во множестве или единичным фактом. Группа слов «стол» и «столы» не могла бы существовать, если бы не объединение предметов – используемое как означающее для группы – и означаемое для каждого из элементов этой группы.
Итак, даже если мы установим одно-однозначные связи между элементами классов a|u и b|d, полученных в результате абстрагирования и обобщения, возникшие тождества могут не исчезнуть – если будет сохраняться исходная связь a и b. При этом класс b|d будет выступать как означающее, а класс a|u – как означаемое; однако сами факты a и u сохраняют функции означающих, а факты b и d – функции означаемых.
Попробуем ввести это в нашу логическую форму.
Сразу оговоримся: для удобства мы сократим формулу наполовину, не рассматривая возможность «обратной связи» для другого оператора; очевидно, что по структуре своей эта часть будет зеркальным отражением первой части. Эта часть нам в принципе важна, но сейчас может быть проигнорирована. Кроме того, мы рассмотрим только случай установления одно-однозначного соответствия между членами классов; это не обязательно, однако все другие варианты увеличат громоздкость формулы, но мало добавят к доказательству возможности ее построения.

(5) семиотическая связь между классами фактов a|u и b|d устанавливается,
если
(а1) 1.оператор X
или
2. класс операторов Х|Y
двигая факт a, движет фактом b (а не c, f, g);
и
(а2) двигая факт u, движет фактом d (а не c, f, g);
и
(б1) 1.оператор Х
или
2. класс операторов Х|Y
движет фактом b, двигая факт a (а не o, e, y)
и
(б2) движет фактом d, двигая факт u (а не o, e, y);
и
(в) 1.оператор X
или
2. класс операторов Х|Y
двигая классом фактов b|d (посредством движения
A.a
или
Б. u)
движет классом фактов a|u.

<...>.

Итак, искомый обобщенно-абстрактный знак будет иметь логическую форму (5) (или дополненные формы 5’, 5’’...); при этом условием его существования, без вырождения в бессмысленное и невыразимое, остается сохранение исходной индивидуально-конкретной связи.
Эта сложная конструкция необходима нам, чтобы объяснить механизм семиотической рекурсии: в конце концов, если в наблюдаемом мире нет ничего вечного, означающие и означаемые постоянно сменяют друг друга, и если мы хотим понять, как освоить чужие связи – а без этого не бывает языка – надо учиться выделять существенное и находить общее – абстрагировать и обобщать. Кроме того, пример с формами слова укажет проницательному читателю, что и сама языковая структура, с ее делением на «этические» и «эмические» уровни, может быть описана как подобная – очень сложная, но все-таки рекурсивно устроенная, основанная на абстрагировании и обобщении семиотическая система, связывающая «внутренний мир» человека с акустическими колебаниями или графическими символами (причем, заметим, для говорящего «внутренний мир» выступает как означающее, а внешние символы – как означаемое...).

4. Произвол как механизм языкового творчества

Однако нас в этой статье интересует механизм языкового творчества. Не механизм передачи готового языка, не механизм функционирования языка – только творчество.
Описанный нами механизм обобщения и абстрагирования, увы, не может пригодиться при описании языкового творчества: он опирается на уже существующие связи между означающим и означаемым. Подчеркну – он сам работает постольку, поскольку имеет место акт создания связи, который, собственно, и есть творчество (как уже было сказано, введя фигуру движителя, мы ввели фигуру автора). Более того, обобщение и абстрагирование представляется нам частным случаем работы механизма отождествления – то есть их самих еще надо объяснять семиотически.
Отсюда следствие: семиотическим, и в том числе языковым, творчеством является установление связи между бессмысленным и невыразимым. Если оператор устанавливает связь между тем, что было связано с ним – и более ни с чем – непосредственно (бессмысленным), и тем, для движения чего у него средств не было (невыразимым) – перед нами языковое творчество. Если он устанавливает связь между наличным знаком и новым означаемым – это всего лишь расширение (в худшем случае – размывание) смысла знака (полисемия, если не омонимия); если он устанавливает связь между наличным знаком и новым означающим – это всего лишь варьирование знака. И лишь если он связывает лишенные до того смысла факты с фактами, которые ранее никак нельзя было выразить – перед нами творчество .
Такая связь может быть только произвольной: если ее можно объяснить через другие связи, то мы не имеем дела с бессмысленным и невыразимым. Это тот самый парадокс, на который мы обратили внимание в первой части: «оператор» как «черный ящик», который, если свести его к работе известных устройств, окажется не нужен; если же он нужен, нет смысла сводить его к работе известных устройств.
Для чего может быть полезен новый семиотический механизм? Не оказываемся ли мы перед лишним устройством – если оно уж принципиально непознаваемо?
Рассмотрим довольно простой пример. Бессмысленное и невыразимое существует для отдельных операторов – или групп операторов, неважно. Это значит, что текст, бессмысленный для меня, может быть все же осмысленным для другого. Таким образом, мы можем попытаться установить его смысл – но правил связывания этого текста с означаемым у нас нет и взять их негде.
Может ли человек понять бессмысленный текст? Может. Ему надо приписать этому тексту некое известное означаемое – в качестве гипотезы – и действовать с этим текстом так, будто бы это означаемое действительно сообщает тексту смысл. Реальная интенция текста ему недоступна (невыразима) – но он допускает возможность, что эта интенция не очень отличается от уже известных ему.
Результатом полного анализа текста на неизвестном языке является описание его гипотетической языковой системы – проверяемой прочтением, воспроизведением текста как будто бы уже на известном языке. Если мы сделали все правильно, мы можем осмыслить все в бессмысленном ранее тексте
Другой тип речевой деятельности – порождение речи. Здесь «внутренний» говорящий оказывается более доступен, его задача – обнаружить себя. Если при этом он говорит на известном ему языке, то его интенция легко находит выражение в «общих формах» известного ему языка.
Затруднение составляет порождение речи на неизвестном языке: автор такого текста должен найти новый способ выражения своей невыразимой интенции. Он может делать это, лишь подбирая бессмысленные дотоле означающие – так, как до него не делал никто (ср. пресловутое «Дыр бул щыл»). При этом степень удачности совершаемого выбора означающих может быть проверена порождением, воспроизведением полученного текста «как будто бы» на уже известном языке – удается ли передать то, что пытается сказать автор? Понимают ли его – и, главное, понимает ли он себя сам?
Итак, если свести эти варианты в таблицу, получим такую картину:

Восприятие Порождение
На известном языке Переход от акустического сигнала к интенции Переход от интенции к акустическому сигналу
На неизвестном языке Переход от бессмысленного текста к гипотетической системе означаемых Переход от невыразимой интенции к гипотетической системе означающих

В какой мере эта схема отражает реальную практику функционирования языка? Мне представляется, что лишь в очень ограниченном числе случаев мы говорим на целиком и полностью известном языке. Существует парадокс структуралистского представления языка: если языковая система целиком определяется отношениями между всеми ее элементами, то знать естественный язык невозможно: ни один человек не может помнить всех слов, предложений, текстов на данном языке, а значит, не может в полной мере знать значения всех ее элементов.
Однако люди учат новые языки – и расшифровывают тексты на неизвестных языках, и создают новые, небывалые ранее выражения, не сводимые к известным им правилам построения текста. Более того: если считать, что язык никогда не известен его носителю в полной мере, понимание и порождение текста всегда будет комбинацией действий «с известным» и «с неизвестным языком». При этом наряду с механизмами абстракции и обобщения неизбежно будет использоваться механизм произвольного полагания связи между бессмысленным и невыразимым.
Возможно, некоторые «произвольные» решения автора могут быть объяснены. Это не противоречит самой возможности существования механизма «семиотического произвола». Прежде всего, уже установленная произвольная связь превращается в условность, абстрагируется и обобщается. Далее, может оказаться так, что оператор, установивший «произвольную» связь, был связан с другим оператором. Проблема «перводвижителя» всегда останется актуальной для семиотики – и тем не менее ее наличие не снимает проблемы языкового творчества.
Семиотика, как мы полагаем, может сказать лишь, что существуют связи – для различения фактов-означающих, фактов-означаемых и фактов-движителей ей приходится обращаться к другим наукам. Далее, семиотика может специфицировать эти связи с точки зрения семиозиса – сказать, что именно с чем именно связано и каким образом. Однако проблема авторства для нее, видимо, навсегда останется «невыразимым» – ведь отказ от произвольности языкового знака, предполагаемая возможность объяснить ее семиотическими механизмами, как показала постструктуралистская семиотика, ведет к упразднению автора, отказу от возможности допустить в семиотическое пространство новые связи, превращению культуры в неразличимый интертекст.
Между тем фигура автора, на свой страх и риск принимающего гипотетическую связь между фактами и пытающегося ответить на все возникающие из этого предположения вопросы, необходима именно потому, что без него ответа на вопросы мы никогда не получим. И даже более того – мы не получим возможности задать эти вопросы. Чей перевод «Фауста» лучше – Пастернака или Холодковского? А что лучше – перевод или оригинал? А в оригинале – первая или вторя часть? А что лучше – трагедия Гете или средневековая легенда? А вот еще хороший вопрос: быть или не быть? Ответ, кажется, один – кому как...
Оставим риторику. Наша задача заключалась в том, чтобы найти логическую форму для представления языкового творчества. Что ж, попробуем представить, как она должна выглядеть.
(6) Семиотическая связь a > b является творчески созданной
если
а) в момент t (до возникновения семиотической связи a>b)
оператор Х
1) двигая фактом a, не мог двигать факт b
и
любой другой факт
и
2) не мог двигать фактом b, двигая фактом a
и
любым другим фактом;
б) в момент t1 (любой из следующих за моментом t)
<см. формулу 4а-б>.
Видимо, это все, что может сказать семиотика про языковое творчество – а не про то, почему для одного лучше ямб, а для другого хорей, кому арбуз, а кому свиной хрящик.
Таким образом, на вопрос о том, как можно семиотически представить языковое творчество, мы считаем возможным ответить так: семиотический механизм языкового творчества описывается лишь как «черный ящик», как произвол автора – «движителя» связи, устанавливающего связь между бессмысленным и невыразимым .
Или так: языковой знак произволен.

Литература:

Лотман 2001: Лотман Ю.М. Семиосфера. – С.-Петербург: «Искусство»–СПБ, 2001. – 704 с.
Степанов 1998: Степанов Ю.С. Язык и метод. К современной философии языка. – М.: «Языки русской культуры», 1998. – 784 с., 1 илл.

1 Избыточно было бы в библиографии небольшой статьи приводить ссылки на всю тысячелетнюю семиотическую традицию, сделавшую возможной появление данного скромного текста, от Платона и Аристотеля до Ч. Пирса и У. Эко; воспользуюсь лишь возможностью указать на работы, неизменно служившие для меня источниками вопросов, ответов и новых вопросов: «Философия имени» А.Ф. Лосева, «Лингвистика и поэтика» Р.О. Якобсона, «Истина и метод» Г.-Г. Гадамера, «Анализ поэтического текста» Ю.М. Лотмана.
2 А все вышеописанное, разумеется, есть демонстрация работы «закона асимметрического дуализма языкового знака» С.О. Карцевского.
3 Логические и семиотические следствия этого закона рассматривает Ю.С. Степанов (1998) на стр. 229 и др., связанных с анализом наследия русского логика В.Н. Карпова.
4 Ср.: «Он делал рисунок для фигуры человека, находящегося в припадке гнева. Рисунок был сделан прежде; но он был недоволен им. “Нет, тот был лучше... Где он?” Он пошел к жене и, насупившись, не глядя на нее, спросил у старшей девочки, где та бумага, которую он дал им. Бумага с брошенным рисунком нашлась, но была испачкана и закапана стеарином. Он все-таки взял рисунок, положил к себе на стол и, отдалившись и прищурившись, стал смотреть на него. Вдруг он улыбнулся и радостно взмахнул руками.
— Так, так! — проговорил он и тотчас же, взяв карандаш, начал быстро рисовать. Пятно стеарина давало человеку новую позу» (Л.Н. Толстой. «Анна Каренина»).
5 Это, по сути, возвращение к ответу Ю.М. Лотмана – и даже схема «двух сознаний» может быть сохранена, ведь работа «механизма отождествления» снимает границы, а его выключение – снимает переходы; таким образом и возникает чередование континуального и дискретного. Впрочем, остается вопрос, какой механизм служит выключателем «машины отождествления».

почти беловик

2008-09-01T05:11:17Z

О возможностях семиотического представления механизмов языкового творчества

Н. В. Назаров

В статье рассматривается возможность формализации семиотических механизмов, в частности, механизма языкового творчества. Предлагается анализ понятия «семиотическая связь», рассматриваются функции участников семиотической связи и возможные операции над ними.

1. Введение

Проблема творчества представляла существенные трудности для структуралистской семиотики. В одной из итоговых своих работ, книге «Внутри мыслящих миров», Ю.М. Лотман выделил три основные функции «интеллектуальной способности» в ее семиотическом аспекте:
«1. Передача имеющейся информации (текстов).
2. Создание новой информации, то есть создание текстов, не выводимых однозначно по заданным алгоритмам из уже имеющихся, а обладающих определенной степенью непредсказуемости.
3. Память: способность хранить и воспроизводить информацию (тексты)» (Лотман 2001, 151).
Показательна уже эксплицитность, с которой ученый описывает проблему творчества: если для обозначения проблем «передачи» и «памяти» достаточно 1-2 словосочетаний, «проблема творчества» раскрывается в специальном разъяснении того, как же ее можно представить семиотически. Более того, именно проблеме творчества посвящается часть первая названной книги, «Текст как смыслопорождающее устройство», в которой предлагается модель творчества как перевода текста на язык, неспособный выразить структуру исходного текста. Ю.М. Лотман предлагает рассматривать в качестве универсального механизма творчества механизм «двух сознаний»: «...В рамках одного сознания наличествуют как бы два сознания. Одно оперирует дискретной системой кодирования и образует тексты, складывающиеся как линейные цепочки соединенных сегментов... Во втором случае текст первичен. Он является носителем основного значения. По своей природе он не дискретен, а континуален... Выделение составляющих его знаков бывает затруднительно и порой носит искусственный характер» (Лотман 2001, 177-178). Позднее Ю.М. Лотман дополняет список характеристик «двух сознаний»: первое пользуется знаками вербальными, нарративными, дискретными, временными, второе – символическими, иконическими, недискретными, пространственными (Лотман 2001, 216).
Однако остается вопрос: а как же совершается тот самый перевод с одного языка на другой? Ученый дает внешнее описание «Переводчик оказывается перед необходимостью сделать выбор. ... Асимметрическая направленность, постоянная потребность выбора делают... перевод актом порождения новой информации и реализуют творческую функцию как языка, так и текста» (Лотман 2001, 158-159). Иначе говоря, «переводчик» (или – скажем уж честно – автор) рассматривается как «черный ящик», работа которого – делать выбор; а как он делает выбор, непонятно.
Стоит оговориться, что Ю.М. Лотман указывает на некоторую возможность «заглянуть» в этот «черный ящик»: «Особенно показательна ситуация, когда между кодами существует не просто различие, а ситуация взаимной непереводимости (например, при переводе словесного текста в иконический). Перевод осуществляется с помощью принятой в данной культуре условной системы эквивалентностей. Так, например, при передаче словесного текста живописным (например, картина на евангельский сюжет) пространство темы будет в кодах пересекаться, а пространство языка и стиля – лишь условно соотноситься в пределах данной традиции» (Лотман 2001, 159). Однако рекурсия примеров, на наш взгляд, заслоняет собой одно обстоятельство: этот ответ – совсем не ответ на вопрос, как «переводчик» делает выбор. Если все дело в традиции, то она и есть тот самый «искусственный» код перехода с одного «языка» на другой, который не может породить никакого нового текста – здесь нет выбора.
Но возможно ли вообще семиотическое представление этой «работы выбора» – или придется смириться со «смертью автора» и подменой его «традицией», «интертекстом» и прочими удобными в силу своей понятности механизмами? Что вообще может сказать семиотика про авторство?

2. Формальное представление семиотической связи

Для ответа на этот вопрос надо бы сначала понять, что вообще может сказать семиотика – иначе говоря, какие утверждения можно считать семиотическими .
Очевидный ответ – семиотическим является утверждение, что некий факт является знаком. Анализ этого утверждения приводит к пониманию, что оно сводится к утверждению
(1) «Факт а связан с фактом b (=является знаком факта b)».
Однако, разумеется, не любая связь автоматически превращается в знаковую, а только связь между означающим и означаемым.
Уточним:
(1а) факт a является означающим, если его движение вызывает движение факта b;
(1б) факт b является означаемым, если его движение может быть вызвано движением факта a.
(1в) Если факт а связан с фактом b таким образом, то названную связь можно считать семиотической.
Отметим важный момент: данные определения ничего не говорят о природе означающего и означаемого, они сугубо функциональны. Представляется, что своеобразная «натуралистическая ошибка», заставляющая рассматривать «означающее» как «материальное» или «внешнее», а «означаемое» как «идеальное» или «внутреннее», угрожает каждому, кто делает семиотические утверждения. Между тем это различие определено не «природой», не онтологическим статусом факта, а исключительно его функцией в процессе установления семиотической связи – семиозисе.
Классический пример семиотической связи – огонь и дым. Пословица «Дыма без огня не бывает» предполагает позицию говорящего, который видит дым – реальный или метафорический – и заключает по его существованию о существовании огня. Здесь дым – означающее, а огонь – означаемое. Но есть и обратная позиция – например, того, кто разводит сигнальный костер. Он делает огонь (означающее), чтобы получить дым (означаемое). Разница между позициями в том, что для первой дым доступнее огня, а для второй – огонь доступнее дыма.
Итак, для правильного семиотического утверждения надо понимать не только то, как связаны факты a и b, но и кто или что является движителем этой связи. Движитель может быть внешним или внутренним – в зависимости от степени сложности самих фактов, однако принципиально важно, чтобы для него означаемое было доступно посредством означающего, а означающее не требовало такого опосредования.
Еще раз уточним нашу формулу семиотического утверждения:
(2) семиотическая связь между фактами a и b устанавливается,
если:
(2а) факт a является означающим, то есть, двигая его, некий оператор X движет фактом b;
и
(2б) факт b является означаемым, то есть некий оператор Х движет им, двигая факт a;
или
(2в) факт b является означающим, то есть, двигая его, некий оператор Y движет фактом a;
и
(2г) факт a является означаемым, поскольку некий оператор Y движет им, двигая факт b.
Есть ли еще какие-то утверждения, которые можно считать семиотическими? Несомненно. Мы уже практически ввели два типа утверждений: семантические – о связи означающего и означаемого, и прагматические – о связи знака с движителем (оператором. интерпретатором...) Разумеется, остаются еще утверждения синтактические – о связи знаков между собой.
На первый взгляд, сама по себе семиотическая связь не требует в обязательном порядке синтактических утверждений – ее требует лишь разумная осторожность в заключении о том, какая именно связь из числа возможных присутствует здесь и теперь: дым может быть вызван не только сигнальным костром, но и топящейся печкой; а огонь может вызвать не только дым, но и лесной пожар. Умение различать дымы – как и умение разводить огонь – приходит с опытом, с многократным повторением семиотической связи, с фиксацией значимых – дифференциальных и интегральных – признаков означающего и означаемого.
Однако в нашем исходном определении факты a и b были взяты как уже отдельные, отличимые от других фактов – o, e, u, y, с одной стороны, и c, d, f, g, с другой (замечу: использование разницы между гласными и согласными – мой произвол, мой выбор, которую в тексте этой статьи можно принять как условность; можно было бы пользоваться различием между четными и нечетными буквами, или буквами, общими или несовпадающими в латинице и кириллице...). Между тем такая отличимость факта от других существует не всегда, ее, как уже сказано, надо добиваться.
Таким образом, можно ввести третий момент в нашу логическую формулу любого семиотического утверждения:
(3) семиотическая связь между фактами a и b устанавливается,
если
(3а) факт a является означающим, то есть, двигая его, некий оператор X движет фактом b (а не c, d, f, g);
и
(3б) факт b является означаемым, то есть некий оператор Х движет им, двигая факт a (а не o, e, u, y);
или
(3в) факт b является означающим, то есть, двигая его, некий оператор Y движет фактом a (а не o, e, u, y);
и
(3г) факт a является означаемым, то есть некий оператор Y движет им, двигая факт b (а не c, d, f, g).
Замечу: допуская возможность «внутреннего движителя», мы фактически допускаем, что Х и а являются частью одного целого, как и Y и b; более того, в силу связности все эти факты могут быть частью одного целого, например, одного человека в разное время, или разных частей тела, или тела и его судьбы (ср.: «Дрожание моей левой икры есть великий признак»)...
Я полагаю, что достаточным условием для того чтобы причислить утверждение к семиотическим, является наличие всех трех моментов – в нем должны быть определены оператор (движитель), внешний или внутренний, в любом своем модусе – возможный или должный, наличный или исчезнувший и т.д; означающее, с его отличиями от других фактов для данного оператора; и означаемое, с его отличиями от других фактов для данного оператора. При этом в конкретном тексте все три момента могут быть высказаны не одинаково эксплицитно, но для полного понимания они требуют полной экспликации.
Мы уже подспудно ввели фигуру автора в эту формулу: разумеется, это движитель, тот, кто осуществляет связь. Но можно ведь пользоваться и готовой связью: если Х установил связь таким образом, что для Y a также стал более доступным, чем b, он может отказаться от своего способа установления связи и перенять его у Х. Собственно, язык и есть набор «готовых связей». Но как представить эту возможность логически, то бишь семиотически?

спрошу у тех, кто знает

2008-08-30T18:38:04Z

я вот так понимаю, что написанное мной переводится в теорию информации так: "оператор" - источник информации, "означающее" - средство (канал) связи, "означаемое" - приемник.

Есть величина N - число возм. состояний(=сообщений), которое может принимать означаемое; она связана с мерой сложности канала функцией log N; то есть если мы знаем одно из этих чисел, мы можем получить другое, так я понимаю?

Будем считать, что словарь состоит только из предикатов (ну, минус союзы и частицы). Количество предикатов можно рассматривать и как количество возможных сообщений, но лучше как меру сложности канала. Тогда получим меру сложности возможного мира, описываемого данным словарем, так?

А можно ли оценить вот какую величину? Допустим, любой предикат есть одно из трех возможных значений категориального признака или юнктив значений нескольких признаков; например: "я языковое" = "существовать" + ... + "всегда" + "везде" + "двигать" + "воздух" + "голосом". Для простоты, допустим, что степень сложности любого предиката можно оценить по такой формуле: n/3, где n - количество категорий, необходимых для описания всех возможных состояний объектов этого онтологического уровня.

Допустим, мы знаем число предикатов и знаем, что их структура именно такова. Можно ли из числа log N извлечь максимальное число n? То есть можно ли оценить категориальную сложность словаря по мере сложности описываемого им мира? При том, что число log N одновременно есть сумма всех возможных предикатов; то есть там и самые простые, и самые сложные, но какой самый сложный (какая тройка, точнее) - мы не знаем...

по итогам обсуждения политической ситуации

2008-08-29T10:23:30Z

Если б мы были настолько хороши, как мы о себе думаем, Господь давно прибрал бы нас к себе.

Чтоб не мучились.

продолжение

2008-08-28T10:56:54Z

ишь, тоже говорят "много букаф!"

Попробуем ввести это в нашу логическую форму.
Сразу оговоримся: для удобства мы сократим формулу наполовину, не рассматривая возможность «обратной связи» для другого оператора; очевидно, что по структуре своей эта часть будет зеркальным отражением первой части. Эта часть нам в принципе важна, но сейчас может быть проигнорирована. Кроме того, мы рассмотрим только случай установления одно-однозначного соответствия между членами классов; это не обязательно, однако все другие варианты увеличат громоздкость формулы, но мало добавят к доказательству возможности ее построения.

(5) семиотическая связь между классами фактов a|u и b|d устанавливается,
если
(а1) 1.оператор X
или
2. класс операторов Х|Y
двигая факт a, движет фактом b (а не c, f, g);
и
(а2) двигая факт u, движет фактом d (а не c, f, g);
и
(б1) 1.оператор Х
или
2. класс операторов Х|Y
движет фактом b, двигая факт a (а не o, e, y)
и
(б2) движет фактом d, двигая факт u (а не o, e, y);
и
(в) 1.оператор X
или
2. класс операторов Х|Y
двигая классом фактов b|d (посредством движения
A.a
или
Б. u)
движет классом фактов a|u.

<...>.

Итак, искомый обобщенно-абстрактный знак будет иметь логическую форму (5) (или дополненные формы 5’, 5’’...); при этом условием его существования, без вырождения в бессмысленное и невыразимое, остается сохранение исходной индивидуально-конкретной связи.
Эта сложная конструкция необходима нам, чтобы объяснить механизм семиотической рекурсии: в конце концов, если в наблюдаемом мире нет ничего вечного, означающие и означаемые постоянно сменяют друг друга, и если мы хотим понять, как освоить чужие связи – а без этого не бывает языка – надо учиться выделять существенное и находить общее – абстрагировать и обобщать... Кроме того, пример с формами слова укажет проницательному читателю, что и сама языковая структура, с ее делением на «этические» и «эмические» уровни, может быть описана как подобная – очень сложная, но все-таки рекурсивно устроенная, основанная на абстрагировании и обобщении семиотическая система, связывающая «внутренний мир» человека с акустическими колебаниями или графическими символами (причем, заметим, для говорящего «внутренний мир» выступает как означающее, а внешние символы – как означаемое...).

***

Однако нас интересует механизм языкового творчества. Не механизм передачи готового языка, не механизм функционирования языка – только творчество.
Описанный нами механизм обобщения и абстрагирования, увы, не может пригодиться при описании языкового творчества: он опирается на уже существующие связи между означающим и означаемым. Подчеркну – он сам работает постольку, поскольку имеет место акт создания связи, который, собственно, и есть творчество (как уже было сказано, введя фигуру движителя, мы ввели фигуру автора). Более того, обобщение и абстрагирование представляется нам частным случаем работы механизма отождествления – то есть их самих еще надо объяснять семиотически.
Отсюда следствие: языковым творчеством является установление связи между бессмысленным и невыразимым. Если оператор устанавливает связь между тем, что было связано с ним – и более ни с чем – непосредственно (бессмысленным), и тем, для движения чего у него средств не было (невыразимым) – перед нами языковое творчество. Если он устанавливает связь между наличным знаком и новым означаемым – это всего лишь расширение (в худшем случае – размывание) смысла знака (полисемия, если не омонимия); если он устанавливает связь между наличным знаком и новым означающим – это всего лишь варьирование знака. И лишь если он связывает лишенные до того смысла факты с фактами, которые ранее никак нельзя было выразить – перед нами творчество.
Такая связь может быть только произвольной: если ее можно объяснить через другие связи, то мы не имеем дела с бессмысленным и невыразимым. Это тот самый парадокс, на который мы обратили внимание в первой части: «оператор» как «черный ящик», который, если свести его к работе известных устройств, окажется не нужен; если же он нужен, нет смысла сводить его к работе известных устройств.
Для чего может быть полезен новый семиотический механизм? Не оказываемся ли мы перед лишним устройством – если оно уж принципиально непознаваемо?
Рассмотрим довольно простой пример. Бессмысленное и невыразимое существует для отдельных операторов – или групп операторов, неважно. Это значит, что текст, бессмысленный для меня, может быть все же осмысленным для другого. Таким образом, мы можем попытаться установить его смысл – но правил связывания этого текста с означаемым у нас нет и взять их негде.
Может ли человек понять бессмысленный текст? Может. Ему надо приписать этому тексту некое известное означаемое – в качестве гипотезы – и действовать с этим текстом так, будто бы это означаемое действительно сообщает тексту смысл. Реальная интенция текста ему недоступна (невыразима) – но он допускает возможность, что эта интенция не очень отличается от уже известных ему.
Результатом полного анализа текста на неизвестном языке является описание его гипотетической языковой системы – проверяемой прочтением, воспроизведением текста как будто бы уже на известном языке. Если мы сделали все правильно, мы можем осмыслить все в бессмысленном ранее тексте
Другой тип речевой деятельности – порождение речи. Здесь «внутренний» говорящий оказывается более доступен, его задача – обнаружить себя. Если при этом он говорит на известном ему языке, то его интенция легко находит выражение в «общих формах» известного ему языка.
Затруднение составляет порождение речи на неизвестном языке: автор такого текста должен найти новый способ выражения своей невыразимой интенции. Он может делать это, лишь подбирая бессмысленные дотоле означающие – так, как до него не делал никто (ср. пресловутое «Дыр бул щыл»). При этом степень удачности совершаемого выбора означающих может быть проверена порождением, воспроизведением полученного текста «как будто бы» на уже известном языке – удается ли передать то, что пытается сказать автор? Понимают ли его – и, главное, понимает ли он себя сам?
Итак, если свести эти варианты в таблицу, получим такую картину:

Восприятие Порождение
На известном языке Переход от акустического сигнала к интенции Переход от интенции к акустическому сигналу
На неизвестном языке Переход от бессмысленного текста к гипотетической системе означаемых Переход от невыразимой интенции к гипотетической системе означающих

В какой мере эта схема отражает реальную практику функционирования языка? Мне представляется, что лишь в очень ограниченном числе случаев мы говорим на целиком и полностью известном языке. Этот парадокс структуралистского представления языка известен достаточно давно: если языковая система целиком определяется отношениями между всеми ее элементами, то знать естественный язык невозможно: ни один человек не может помнить всех слов, предложений, текстов на данном языке, а значит, не может в полной мере знать значения всех ее элементов.
Однако люди учат новые языки – и расшифровывают тексты на неизвестных языках, и создают новые, небывалые ранее выражения, не сводимые к известным им правилам построения текста. Более того: если считать, что язык никогда не известен его носителю в полной мере, понимание и порождение текста всегда будет комбинацией действий «с известным» и «с неизвестным языком». При этом наряду с механизмами абстракции и обобщения неизбежно будет использоваться механизм произвольного полагания связи между бессмысленным и невыразимым.
Возможно, некоторые «произвольные» решения автора могут быть объяснены. Это не противоречит самой возможности существования механизма «семиотического произвола». Прежде всего, уже установленная произвольная связь превращается в условность, абстрагируется и обобщается. Далее, может оказаться так, что оператор, установивший «произвольную» связь, был связан с другим оператором. Проблема «перводвижителя» всегда останется актуальной для семиотики – и тем не менее ее наличие не снимает проблемы языкового творчества.
Семиотика, как мы полагаем, может сказать лишь, что существуют связи – для различения фактов-означающих, фактов-означаемых и фактов-движителей ей приходится обращаться к другим наукам. Далее, семиотика может специфицировать эти связи с точки зрения семиозиса – сказать, что именно с чем именно связано и каким образом. Однако проблема авторства для нее, видимо, навсегда останется «невыразимым» – ведь отказ от произвольности языкового знака, предполагаемая возможность объяснить ее семиотическими механизмами, как показала постструктуралистская семиотика, ведет к упразднению автора, отказу от возможности допустить в семиотическое пространство новые связи.
Между тем фигура автора, на свой страх и риск принимающего гипотетическую связь между фактами и пытающегося ответить на все возникающие из этого предположения вопросы, необходима именно потому, что без него ответа на вопросы мы никогда не получим. И даже более того – мы не получим возможности задать эти вопросы. Чей перевод «Фауста» лучше – Пастернака или Холодковского? А что лучше – перевод или оригинал? А что лучше – трагедия Гете или средневековая легенда? А вот еще хороший вопрос: быть или не быть? Ответ, кажется, один – кому как...
Оставим риторику. Наша задача заключалась в том, чтобы найти логическую форму для представления языкового творчества. Что ж, попробуем представить, как она должна выглядеть.
(6) Семиотическая связь a > b является творчески созданной
если
а) в момент 1 (до возникновения семиотической связи a>b)
оператор Х
1) двигая фактом a, не мог двигать факт b
и
любой другой факт
и
2) не мог двигать фактом b, двигая фактом a
и
любым другим фактом;
б) в момент 2 (любой из следующих за моментом 1)
<см. формулу 4а-б>.
Видимо, это все, что может сказать семиотика про языковое творчество – а не про то, почему для одного лучше ямб, а для другого хорей, кому арбуз, а кому свиной хрящик.
Таким образом, на вопрос о том, как можно семиотически представить языковое творчество, мы считаем возможным ответить так: семиотический механизм языкового творчества описывается лишь как «черный ящик», как произвол автора – «движителя» связи, устанавливающего связь между бессмысленным и невыразимым.
Это, по сути, возвращение к ответу Ю.М. Лотмана – и даже схема «двух сознаний» может быть сохранена, ведь работа «механизма отождествления» снимает границы, а его выключение – снимает переходы; вот и чередование континуального и дискретного.
Или можно сформулировать ответ так: «Языковой знак произволен».

нет, все-таки вот так

2008-08-28T05:31:14Z

пардон всем, кто мысленно желал мне ката :)

сводить буду здесь.

кому интересно - там сильно поменялось в середине...

О возможностях семиотического представления механизмов языкового творчества

Проблема творчества представляла существенные трудности для структуралистской семиотики. В одной из итоговых своих работ, книге «Внутри мыслящих миров», Ю.М. Лотман выделил три основные функции «интеллектуальной способности» в ее семиотическом аспекте:
«1. Передача имеющейся информации (текстов).
2. Создание новой информации, то есть создание текстов, не выводимых однозначно по заданным алгоритмам из уже имеющихся, а обладающих определенной степенью непредсказуемости.
3. Память: способность хранить и воспроизводить информацию (тексты)» (Лотман, 2000, 151).
Показательна уже эксплицитность, с которой ученый описывает проблему творчества: если для обозначения проблем «передачи» и «памяти» достаточно 1-2 словосочетаний, «проблема творчества» раскрывается в специальном разъяснении того, как же ее можно представить семиотически. Более того, именно проблеме творчества посвящается часть первая названной книги, «Текст как смыслопорождающее устройство», в которой предлагается модель творчества как перевода текста на язык, неспособный выразить структуру исходного текста. Ю.М. Лотман предлагает рассматривать в качестве универсального механизма творчества механизм «двух сознаний»: «...В рамках одного сознания наличествуют как бы два сознания. Одно оперирует дискретной системой кодирования и образует тексты, складывающиеся как линейные цепочки соединенных сегментов... Во втором случае текст первичен. Он является носителем основного значения. По своей природе он не дискретен, а континуален... Выделение составляющих его знаков бывает затруднительно и порой носит искусственный характер» (Лотман, 2000, 177-178). Позднее Ю.М. Лотман дополняет список характеристик «двух сознаний»: первое пользуется знаками вербальными, нарративными, дискретными, временными, второе – символическими, иконическими, недискретными, пространственными (Лотман, 2000, 216).
Однако остается вопрос: а как же совершается тот самый перевод с одного языка на другой? Ученый дает внешнее описание «Переводчик оказывается перед необходимостью сделать выбор. ... Асимметрическая направленность, постоянная потребность выбора делают... перевод актом порождения новой информации и реализуют творческую функцию как языка, так и текста» (Лотман, 2000, 158-159). Иначе говоря, «переводчик» (или – скажем уж честно – автор) рассматривается как «черный ящик», работа которого – делать выбор; а как он делает выбор, непонятно.
Стоит оговориться, что Ю.М. Лотман указывает на некоторую возможность «заглянуть» в этот «черный ящик»: «Особенно показательна ситуация, когда между кодами существует не просто различие, а ситуация взаимной непереводимости (например, при переводе словесного текста в иконический). Перевод осуществляется с помощью принятой в данной культуре условной системы эквивалентностей. Так, например, при передаче словесного текста живописным (например, картина на евангельский сюжет) пространство темы будет в кодах пересекаться, а пространство языка и стиля – лишь условно соотноситься в пределах данной традиции» (Лотман, 2000, 159). Однако рекурсия примеров, на наш взгляд, заслоняет собой одно обстоятельство: этот ответ – совсем не ответ на вопрос, как «переводчик» делает выбор. Если все дело в традиции, то она и есть тот самый «искусственный» код перехода с одного «языка» на другой, который не может породить никакого нового текста – здесь нет выбора.
Но возможно ли вообще семиотическое представление этой «работы выбора» – или придется смириться со «смертью автора» и подменой его «традицией», «интертекстом» и прочими удобными в силу своей понятности механизмами? Что вообще может сказать семиотика про авторство?

***
Для ответа на этот вопрос надо бы сначала понять, что вообще может сказать семиотика – иначе говоря, какие утверждения можно считать семиотическими.
Очевидный ответ – семиотическим является утверждение, что некий факт является знаком. Анализ этого утверждения приводит к пониманию, что оно сводится к утверждению
(1) «Факт а связан с фактом b (=является знаком факта b)».
Однако, разумеется, не любая связь автоматически превращается в знаковую, а только связь между означающим и означаемым.
Уточним:
(1а) факт a является означающим, если его движение вызывает движение факта b;
(1б) факт b является означаемым, если его движение может быть вызвано движением факта a.
(1в) Если факт а связан с фактом b таким образом, то названную связь можно считать семиотической.
Отметим важный момент: данные определения ничего не говорят о природе означающего и означаемого, они сугубо функциональны. Представляется, что своеобразная «натуралистическая ошибка», заставляющая рассматривать «означающее» как «материальное» или «внешнее», а «означаемое» как «идеальное» или «внутреннее», угрожает каждому, кто делает семиотические утверждения. Между тем это различие определено не «природой», не онтологическим статусом факта, а исключительно его функцией в процессе установления семиотической связи – семиозисе.
Классический пример семиотической связи – огонь и дым. Пословица «Дыма без огня не бывает» предполагает позицию говорящего, который видит дым – реальный или метафорический – и заключает по его существованию о существовании огня. Здесь дым – означающее, а огонь – означаемое. Но есть и обратная позиция – например, того, кто разводит сигнальный костер. Он делает огонь (означающее), чтобы получить дым (означаемое). Разница между позициями в том, что для первой дым доступнее огня, а для второй – огонь доступнее дыма.
Итак, для правильного семиотического утверждения надо понимать не только то, как связаны факты a и b, но и кто или что является движителем этой связи. Движитель может быть внешним или внутренним – в зависимости от степени сложности самих фактов, однако принципиально важно, чтобы для него означаемое было доступно посредством означающего, а означающее не требовало такого опосредования.
Еще раз уточним нашу формулу семиотического утверждения:
(2) семиотическая связь между фактами a и b устанавливается,
если:
(2а) факт a является означающим, то есть, двигая его, некий оператор X движет фактом b;
и
(2б) факт b является означаемым, то есть некий оператор Х движет им, двигая факт a;
или
(2в) факт b является означающим, то есть, двигая его, некий оператор Y движет фактом a;
и
(2г) факт a является означаемым, поскольку некий оператор Y движет им, двигая факт b.
Есть ли еще какие-то утверждения, которые можно считать семиотическими? Несомненно. Мы уже практически ввели два типа утверждений: семантические – о связи означающего и означаемого, и прагматические – о связи знака с движителем (оператором. интерпретатором...) Разумеется, остаются еще утверждения синтактические – о связи знаков между собой.
На первый взгляд, сама по себе семиотическая связь не требует в обязательном порядке синтактических утверждений – ее требует лишь разумная осторожность в заключении о том, какая именно связь из числа возможных присутствует здесь и теперь: дым может быть вызван не только сигнальным костром, но и топящейся печкой; а огонь может вызвать не только дым, но и лесной пожар. Умение различать дымы – как и умение разводить огонь – приходит с опытом, с многократным повторением семиотической связи, с фиксацией значимых – дифференциальных и интегральных – признаков означающего и означаемого.
Однако в нашем исходном определении факты a и b были взяты как уже отдельные, отличимые от других фактов – o, e, u, y, с одной стороны, и c, d, f, g, с другой (замечу: использование разницы между гласными и согласными – мой произвол, мой выбор, которую в тексте этой статьи можно принять как условность; можно было бы пользоваться различием между четными и нечетными буквами, или буквами, общими или несовпадающими в латинице и кириллице...). Между тем такая отличимость факта от других существует не всегда, ее, как уже сказано, надо добиваться.
Таким образом, можно ввести третий момент в нашу логическую формулу любого семиотического утверждения:
(3) семиотическая связь между фактами a и b устанавливается,
если
(3а) факт a является означающим, то есть, двигая его, некий оператор X движет фактом b (а не c, d, f, g);
и
(3б) факт b является означаемым, то есть некий оператор Х движет им, двигая факт a (а не o, e, u, y);
или
(3в) факт b является означающим, то есть, двигая его, некий оператор Y движет фактом a (а не o, e, u, y);
и
(3г) факт a является означаемым, то есть некий оператор Y движет им, двигая факт b (а не c, d, f, g).
Замечу: допуская возможность «внутреннего движителя», мы фактически допускаем, что Х и а являются частью одного целого, как и Y и b; более того, в силу связности все эти факты могут быть частью одного целого, например, одного человека в разное время, или разных частей тела, или тела и его судьбы... (ср.: «Подрагивание моей лодыжки есть великий знак»)...
Я полагаю, что достаточным условием для того чтобы причислить утверждение к семиотическим, является наличие всех трех моментов – в нем должны быть определены оператор (движитель), внешний или внутренний, в любом своем модусе – возможный или должный, наличный или исчезнувший и т.д; означающее, с его отличиями от других фактов для данного оператора; и означаемое, с его отличиями от других фактов для данного оператора. При этом в конкретном тексте все три момента могут быть высказаны не одинаково эксплицитно, но для полного понимания они требуют полной экспликации.
Мы уже подспудно ввели фигуру автора в эту формулу: разумеется, это движитель, тот, кто осуществляет связь. Но можно ведь пользоваться и готовой связью: если Х установил связь таким образом, что для Y a также стал более доступным, чем b, он может отказаться от своего способа установления связи и перенять его у Х. Собственно, язык и есть набор «готовых связей». Но как представить эту возможность логически, то бишь семиотически? И как представить семиотически механизм «изготовления языка»? Начнем, пожалуй, с последнего вопроса.

***
Прежде всего стоит договориться о том, что мы называем механизмом, и какие механизмы в принципе представимы в пространстве семиотических связей.
Суть механизма в том, что он всегда делает одно и то же. Ну, или не делает – если не работает. Независимо от того, построен механизм из «деталей» физических, биологических или социальных, он должен делать одно и то же, или перестанет быть механизмом. Сложность этого «одного и того же» может быть разной – но это для нас пока несущественные детали.
Системы могут включать в себя один механизм, несколько одинаковых или несколько разных. Если используется несколько разных – система гетерогенна, она может быть разделена на подсистемы, где действуют те или другие механизмы. Если используется один – система гомогенна и по большому счету внутренне неразличима.
Наконец, если в системе работает несколько одинаковых механизмов, тут есть три возможности. Либо эти механизмы работают по очереди – второй включается, когда выключается первый и т.д. – и тогда это, по сути, «система с дублирующим контуром», она близка к системе с одним механизмом, только надежней. Либо эти механизмы работают одновременно – и тут опять есть две возможности: они работают параллельно или последовательно. Если параллельно – это опять же, в сущности, гомогенная система. Если последовательно – это система, построенная рекурсивно.
Мы будем исходить из предположения, что язык, как и любая семиотическая система, построена рекурсивно. Соображения, по которой мы выбираем эту гипотезу, сейчас не важны – важно лишь то, как много может быть сказано, исходя из этого предположения.
Из сказанного в предыдущем разделе следует, что семиотической системе нужен только один механизм – механизм установления связи. Семиотически все факты делятся на те, с которыми семиотическая связь установлена, и те, с которыми связь не установлена. Если связь установлена – возникает тождество под названием «знак». Если нет – и знака нет.
Подчеркнем: различимость фактов, о которой говорилось ранее, не обязана быть семиотической – их можно различать физически, химически, социально, ценностно и т.д. Но в таком случае – если семиотик использует эти различения – он должен обратиться тем, кто эти различения устанавливает, и стать – в какой-то своей части – физиком, химиком, социологом... Все, что может сказать «чистый семиотик» - присутствует семиотическая связь или нет.
Итак, в семиотической системе работает механизм отождествления. Любая связь делает одно из многого; семиотическая делает одно из трех – движителя, означающего и означаемого. Однако при этом мы говорим, что, возникнув, семиотическая связь может существовать и без движителя – точнее, для разных движителей.
Нужен ли нам еще один механизм – механизм отделения связи от движителя? Это должен быть механизм различения; но нужен ли специальный механизм различения, когда уже есть механизм отождествления? Не достаточно ли «выключить» отождествление?
Если полагать, что «различение» есть «не-отождествление», гипотеза о наличии одного и только одного механизма в семиотической системе продолжает сохраняться.
Но почему связь можно прерывать только на переходе «движитель – означающее»? Куда более вероятно, что это можно делать на любом участке связи. В итоге возможны следующие сочетания: «движитель – означающее»; «означающее – означаемое». Это – участки возникшей когда-то связи. Но если возникшее в связи тождество сделало одним все три элемента связи, нужно допустить, что возможно и сочетание «движитель – означаемое». Пока не вполне ясно, как может быть представлена связь, возникшая из опосредования, но утратившая самое средство – и все же существующая.
Для начала разберемся, как представить разрыв связи между движителем и парой «означающее-означаемое».
Предположим, что Х осуществил связь между а-означающим и b-означаемым. Y, чтобы пользоваться этой связью, должен удовлетворять следующим условиям: принадлежать тому же миру, что и (=быть способным связаться с) a и b; получить доступ к a, то есть получить возможность двигать его независимо от Х – отделить a от Х, предварительно отличив его от прочих фактов, окружающих или принадлежащих Х – o, e, u, y. В то же время ему необходимо научиться двигать a таким же образом, как Х, чтобы оно вызывало движения b, а не c, d, f, g. Проделав некоторое количество опытов с a, Y добивается искомого результата. Связь существует, хотя Х из этой связи выключен.
Простейший пример – установление телефонной связи. Ее смысл – получить доступ к звукам в другом месте. Телефонный мастер устанавливает некое техническое устройство – неважно какое – и создает связь между этим местом и другим – или другими. Здесь телефон – означающее, а звуки другого места – означаемое. Он демонстрирует работу устройства – изменяет его состояние так, чтобы обнаружить, что в нашем месте возникли звуки из другого места. Звуки из другого места для него являются означающим того, что телефон работает. Теперь задача пользователя телефона – освоить часть действий телефонного мастера, позволяющих ему получать доступ к звукам другого места. Пользователю не нужно учиться прокладывать кабель или собирать телефон; ему достаточно знать, как проверить, что телефон работает, и знать, как посредством телефона получить доступ к звукам другого места. Если он получает тот же результат, что и мастер, связь существует независимо от ее первого оператора.
Этот пример показывает нам, в чем суть «выключения» механизма отождествления. На первый взгляд, мы все время говорим про «различие», «отличение» - но самое важное в другом: абонент должен понять, что он может не делать из того, что делал мастер, чтобы получить тот же результат. Y должен узнать, в чем он должен быть тождествен Х, а в чем – не обязательно.
Итак, нам удалось свести «разрыв связи» к «выключению отождествления» между Х и Y. Это дает нам указание и на то, как можно мыслить другие «разрывы» - они могут возникать, если на место a и b подставлять другие факты.
Но прежде всего попробуем разобраться с парадоксальным положением, будто бы может существовать «означающее» без «означаемого» и наоборот – ведь разрывы связи, приводящие к возникновению сочетаний «оператор – означающее» и «оператор – означаемое», требуют именно такого положения дел. Мы говорили, что «означающее» и «означаемое» – термины сугубо функциональные; по природе своей ни один факт не является ни означающим, ни означаемым.
Напрашивается ответ, что у оператора должна быть некая «память о связи» – связи уже нет, а функция осталась. Но что это за функции?
«Означаемое» есть функция, приписываемая оператором объекту, связанному с фактом-означающим; это отображение факта-означающего на ряд фактов, способных стать означаемым. «Означающее» есть функция, приписываемая оператором объекту, связанному с фактом-означаемым; это отображение факта-означаемого на ряд фактов, способных стать означающим. Таким образом, функция означающего есть отображение означаемого, а функция означаемого – отображение означающего.
Если бы перед нами была одна функция, переход от означающего к означаемому и наоборот сводился бы к достаточно элементарной операции, совершался бы автоматически и алгоритмически. Поскольку же семиозис – это объединение двух разных функций, однозначность перехода утрачивается.
«Означающее» как функция есть проекция означаемого-факта на ряд означающих-фактов: то, что может быть передано с помощью данного означающего, его «смысл».
«Означаемое» как функция есть проекция означающего-факта на ряд означаемых-фактов: то, что может выразить среди означаемых данное означающее-факт, то, чему оно придает форму.
Простейший пример – связь крючка на стене с висящей на ней одеждой. Как факт крючок обладает множеством свойств, но его функция, возникающая в связи с одеждой – удерживать висящие вещи. Если он этого не делает, он бессмыслен (или даже вреден). Крючок определяет форму вещей, которые могут быть на него повешены – отсутствие петельки ставит под сомнение возможность установления связи.
Рассмотрим возможности исключения фактов-означающих и фактов-означаемых из семиотической связи.
У нас есть факт b из ряда b, c, d, f, g... Точнее, вот он только что был – и уже его нет. Изменился. Разрушился. Пропал. А связь была полезная, нужная, много смысла приносила. Что делать? Искать факты, подходящие под эту связь. Точно такого же нет – зато d тоже состоит из палочки и кружочка; попробуем его. Подходит? Ну, так абстрагируемся от порядка, в котором писать палочку и кружочек. Что получим? Два возможных смысла для означающего а –.и одну форму означаемых «палочка с кружочком, неважно что сначала».
А если утрачен факт a из ряда a, e, i, o, u...? У нас он был означающим; сам по себе не очень важен, но связь может потеряться, отличие b от прочих фактов – утратиться. Можем сделать такой же (они же доступнее ряда означаемых)? Хорошо. Нет? Ставим другой – лишь бы как-то связывался с b. Значит, нам нужен тот факт из ряда, у которого есть что-то общее с a – по форме или по смыслу. Ну, пусть u, неважно. Приходим к правилу: пока есть a, используем для связи с b его, если нет, u тоже подойдет. В итоге мы имеем две формы для означаемого b – и один смысл для нескольких означающих.
Приведем сказанное в нашу логическую форму, устранив синонимию:
(4) семиотическая связь между фактами a и b устанавливается,
если
(а) 1.оператор X
или
2. класс операторов Х|Y
двигая факт a, движет
3. фактом b (а не c, d, f, g);
или
4. классом фактов b|d (а не c, f, g);
и
(б) 1.оператор Х
или
2. класс операторов Х|Y
движет фактом b, двигая
3. факт a (а не o, e, u, y);
или
4. класс фактов a|u (а не o, e, y);
или
(в) 1. оператор Y
или
2. класс операторов Х|Y
двигая факт b, движет
3. фактом a (а не o, e, u, y);
или
4. классом фактов a|u, (а не o, e, y);
и
(г) 1. оператор Y
или
2. класс операторов Х|Y
движет фактом a, двигая
3. факт b (а не c, d, f, g);
или
4. класс фактов b|d (а не c, f, g).

Итак, возможны ситуации, когда на место одного означающего приходит другое (такая ситуация называется синонимия), или на место одного означаемого приходит другое (полисемия). Но все эти ситуации не разрывают связи в полном смысле этого слова; функции остаются связанными с фактами, пусть меняющимися.
А можно ли все-таки представить семиотически ситуацию полного разрыва связи, полного отсутствия одного из ее элементов?
Проще всего это сделать для пары «движитель – означающее». Движитель сохраняет тождество с означающим; он пытается посредством его двигать какое-то означаемое – но означаемого нет. Ни один факт не связывается с этим означающим, ни один не придает ему смысла. Такая ситуация, ситуация связи «оператор – означающее», напрочь лишенной означаемого, называется «бессмысленное».
Пара «движитель – означаемое», в случае утраты всяческого означающего, оказывается лишена возможности взаимодействовать – тождество каким-то образом (в памяти, в потенции, в мечтах...) сохраняется, но двигать означаемым движитель не может никак – нет средств. Такая ситуация называется «невыразимое».
Наконец, пара «означаемое – означающее» может существовать без всякого оператора, как готовая, но неиспользуемая связь; если такое случается с языком, его называют «мертвым»... Однако даже на мертвых языках можно разговаривать – если сохранился доступ не только к означающим, но и к означаемым, так что связь оказалась зафиксирована теми или иными средствами; поэтому назовем ситуацию отделенности знака от оператора «фиксированным» (то есть, по сути, «неподвижным» - поскольку какое же движение без движителя?).
Хотя я полагаю, что все эти ситуации возникают в результате действия (точнее, бездействия) одного и того же механизма отождествления, это не мешает дать разные имена работе этого механизма в разных местах – просто чтобы обозначать их быстрее.
Итак, нам нужно обозначить три операции: отделение формы (как функции означающего на означаемое-факт) от означаемого-факта; отделение смысла (как функции означаемого на означающее-факт) от означающего-факта; отделение знака, как совокупности означающего и означаемого, от оператора.
Поскольку пределом последней операции является возникновение фиксированного знака, логично назвать ее фиксацией. Что же касается двух других операций, я бы предложил использовать названия логических операций абстрагирования и обобщения.
В логике понятий операция абстрагирования заключается в выделении признака из совокупности признаков, составляющей содержание понятия. Операция обобщения же заключается в переносе понятия на новые объекты, не входившие до сих пор в объем этого понятия.
Я склонен рассматривать понятие как один из видов знаков, однако объем и задачи данной работы не позволяют достаточно развернуть этот тезис. Тем не менее надеюсь, что сама демонстрация перехода от логической связи к семиотической будет убедительным доказательством семиотического характера этой связи – а заодно примером того, как можно пользоваться уже готовыми связями.
Что же мы в описанной нами структуре знака можем считать «содержанием», а что «объемом»?
В понятии содержание – это набор признаков, выделяемых данным понятием (или – введем фигуру оператора – данным термином) в объекте, а объем – совокупность объектов, наделяемых данными признаками; содержание – отображение объекта на категориальное пространство, а объем – отображение категориальных свойств на пространство объектов. Я полагаю, что «содержание» эквифункционально «форме», а «объем» - «смыслу»; поэтому абстрагирование есть операция с «означаемым»-функцией, совершаемая посредством означающего-факта, а обобщение – операция с «означающим»-функцией, совершаемая посредством означаемого-факта.
При переводе логических терминов в семиотические абстрагированием можно называть отделение функции означающего – то есть «означаемого», набора признаков, категориального комплекса, формы – от означаемого как факта; обобщение, напротив, есть отделение функции означаемого – то есть «означающего», набора возможных смыслов, правил действия с означающим-фактом – от означающего-факта.
Можно возразить: абстракция всегда приводит к обобщению, а обобщение – к абстракции. Так, может, и различать эти операции не надо? С другой стороны, в логике часто упоминается т.н. «закон Петрова»: «уменьшение объема понятия ведет к увеличению содержания, и наоборот» – (см. Ю.С. Степанов ???), то есть сокращение числа объектов, включенных в понятийную связь (ограничение и, далее, индивидуация), позволяет выделить большее число их категориальных свойств (конкретизировать), а сокращение числа категорий (абстрагирование) – увеличить число объектов, на которые этот категориальный комплекс проецируется (обобщить).
Что касается непреложности «закона Петрова», она не кажется такой уж непреодолимой. Выделив ограниченный объем объектов – например, «предметы, видимые мной сейчас в этой комнате, не считая тебя» – мы не сократим этого объема, добавив к названному признаку еще одну категорию «предметы, видимые тобой сейчас в этой комнате, не считая меня» - конечно, если мы находимся достаточно близко и смотрим примерно с одной точки. Объем более конкретного понятия «предметы, видимые мной и тобой сейчас в этой комнате, не считая меня и тебя» окажется равен объему более абстрактного понятия «предметы, видимые мной сейчас в этой комнате, не считая тебя».
Напротив, если мы имеем фиксированный набор категориальных свойств, который не можем дополнить или сократить («предметы, видимые мной и тобой сейчас в этой комнате, не считая нас с тобой»), объем этого понятия может изменяться в зависимости от наших движений, и даже сократиться до нуля – если один из нас закроет глаза, несмотря на то, что никакой конкретизации не произошло.
Итак, связь между содержанием и объемом понятия является не необходимой, а лишь возможной. Но, возможно, есть связь между обобщением и абстрагированием, названная выше – чем абстрактней, тем обобщеннее, и наоборот?
И эта связь представляется лишь возможной, но не необходимой. Здесь мы проиллюстрируем наш тезис сначала примерами суждений, а не понятий – а потом попытаемся перенести их в логику понятий – ну, а затем и в семиотику.
Общность суждения определяется тем, каков объем у термина-субъекта суждения; суждения бывают общими, частными или единичными в зависимости от количества объектов, к которым применяется термин-субъект. Абстрактность суждения определяется тем, насколько содержателен его предикат: включает ли он в себя указание на определенное время и пространство, либо относится к любому времени и пространству. Если бы обобщенность непременно влекла за собой абстрактность, то были бы возможны лишь два типа суждений: обобщенно-абстрактные («Все люди смертны») и единично-конкретные («Сократ умер в 399 г. до н.э. в Афинах»); возможно, пришлось бы допустить и некий переходный тип суждений («Некоторые люди иногда кое-где умирают»), но это не меняло бы сути. Однако вся логика силлогизмов основана на возможности единично-абстрактных («Сократ смертен») и обобщенно-конкретных («Все, кто жил в 399 г. до н.э. в Афинах, умерли в течение стольких-то лет на такой-то территории»).
Суждение может быть превращено в понятие – индивидуально-конкретное («Сократ», то есть тот, про кого мы всё так хорошо знаем...), индивидуально-абстрактное («Сократ» - простой смертный, как и все мы, больше и не скажешь ничего), обобщенно-конкретное («люди» - те, кто умирал, умирает и будет умирать таким-то образом в таких-то хронотопах) или обобщенно-абстрактное («люди» - то есть смертные, в отличие от...).
Переходя к семиотическому представлению результатов абстрагирования и обобщения, мы, возвращаясь к логической форме (4), можем сказать: семиотически представимы знаки, в которых только означающее a связано c означаемым b, и только с ним (4а3&4б3 – индивидуально-конкретный знак); только означающее a связано с классом означаемых b|d (4а4&4б3 – индивидуально-абстрактный знак); только означаемое b связано с означающим a, и только с ним (это вновь ситуация 4а3&4б3, мы ее уже рассмотрели); только означаемое b связано с классом означающих a|u (4а4&4б3 – обобщенно-конкретный знак). Но есть еще одна возможность, в нашу логическую форму пока не включенная: установление связи между классами a|u и b|d. Именно такая связь должна дать обобщенно-абстрактный знак – но в нашей форме нет возможности ее выразить.
Между тем именно в возможности установить связь между полученными классами кроется возможность рекурсии. Если полученные в результате установления связей тождества могут вновь вступать в процесс установления связей – это, по определению, будет рекурсией.
Но что такое в нашем случае «класс»? Это простая совокупность фактов? Или все-таки то тождество, которое возникло в результате установления связи?
Если это простая совокупность фактов, ничто не помешает нам вновь рассматривать факты по отдельности; но тогда не нужно и создавать класса. Если классы a|u и b|d связаны так, что а означает b, u означает d, и все – у нас нет никакой рекурсии, мы всего лишь произвольным образом объединили несколько семиотических связей.
Значит, класс должен быть помыслен как тождество, как результат семиозиса, как функция – класс означаемых должен быть помыслен как абстрактная форма, возникшая в результате операций с означающим, а класс означающих – как общий смысл, возникший в результате операций с означаемым.
Вернемся к нашему примеру с крючком для одежды.
Итак, крючок – означающее, а висящая на нем вещь – означаемое. Но если мы попытаемся понять, что можно повесить на этот крючок, мы должны отделить признак вещи – наличие петельки, способной выдержать вес вещи – абстрагировав его от конкретной вещи. С другой стороны, если мы хотим понять, каким должен быть крючок, чтобы на него можно было вешать вещи (например, захотев сделать еще один), мы должны найти общие правила изготовления разных крючков, которые определяются свойствами вещей, способных висеть на таких крючках. Здесь наличие и возможности петли становятся означающим для крючка-означаемого.
Чем вызвана такая перемена функций? Проанализируем предлагаемую ситуацию внимательнее.
Класс a|u возник и существует благодаря операциям с b – и только благодаря им. Если сейчас разорвать связь между a и b, класс a|u исчезнет. В исходном семиозисе его факты принадлежали к ряду означающих – но их тождество существует только посредством связи с b. Если мы можем получить доступ к чему-то лишь благодаря посредством чего-то другого, возникает семиотическая связь, в которой «другое» выступает как означающее. В нашем случае тождество (класс) a|u – означаемое, к которому мы получаем доступ благодаря означающему b, к которому мы получаем доступ благодаря означающему a. Напротив, класс b|d оказывается для нас более доступным, чем класс a|u – ведь он возник в результате все тех же операций с a – на одно опосредующее звено меньше. Поэтому если мы хотим установить связь между классами a|u и b|d, нам легче использовать класс b|d – удерживаемый операциями с означающим a – как означающее для класса a|u, удерживаемого операциями с означаемым b, которое в свою очередь удерживается операциями с означающим a; произошло обращение функций: а стало средством связи с b и b|d, b стало средством связи с a|u, так что теперь можно связывать b|d и a|u, подыскивая отличительный признак для d (если уж a все еще связано с b).
Выглядит эта конструкция крайне абстрактно, попробуем ее оживить. Вот слово «стол». Оно обозначает известный предмет. Здесь слово – означающее, предмет – означаемое. Слово может обозначать не только предмет, но и группу предметов, как в предложении «Стол теперь пошел не тот». Как узнать, когда слово обозначает один предмет, а когда группу? Хорошо, когда мы это знаем и без слова – например, видим один или несколько столов – тут мы можем использовать предметы как означающие для слова. А если не можем? Может, ввести другое слово, чтобы назвать много столов? Но в этом другом слове должно быть первое слово, иначе как же мы узнаем, что это много столов, а не чего-то другого? Можно сделать слово «столстол» для двух столов, «столстолстол» для трех столов, а больше нам и не надо – ну хорошо, сделаем слово «столы», если столов больше трех. Слова «стол» и «столы» существуют как единство, пока мы думаем о единстве предмета, который может быть представлен во множестве или единичным фактом. Группа слов «стол» и «столы» не могла бы существовать, если бы не объединение предметов – используемое как означающее для группы – и означаемое для каждого из элементов этой группы.
Итак, даже если мы установим одно-однозначные связи между элементами классов a|u и b|d, полученных в результате абстрагирования и обобщения, возникшие тождества могут не исчезнуть – если будет сохраняться исходная связь a и b. При этом класс b|d будет выступать как означающее, а класс a|u – как означаемое; однако сами факты a и u сохраняют функции означающих, а факты b и d – функции означаемых.

окончание:
http://n--n.livejournal.com/44362.html